[nick]Павел Пестель[/nick][ls1]Павел Пестель, 24[/ls1][ls2]Дерзкий сын местного криминального авторитета, серийный неудачник и гопник[/ls2][sign]А на самом деле это не просто
Мне резали тело
Мне ломали кости
Но так ещё никто не делал[/sign][icon]https://forumavatars.ru/img/avatars/001a/e6/bf/8-1602324781.jpg[/icon][status]PMML[/status]
— Дэн, а Дэн, — сложив ноги на учительский стол и жуя жвачку, Пашка вальяжно откинулся на спинку стула, периодически касаясь краем кроссовка стопки бумаг на краю стола, будто раздумывая свалить ее на пол или оставить, — Ты же читал мою работу, о чем она там вообще?
— Я тебя, возможно, удивлю, но о политике и истории.
Грязная тряпка, видавшая, по ощущениям, еще основателя колледжа, елозила по доске, оставляя за собой мокрые белесые от мела разводы, но Орлов упрямо продолжал вазюкать ею по оставшимся с прошлой пары словам. Староста, что с него взять.
— Очень смешно, — закатив глаза, Паша снял, наконец, ноги со стола и, подойдя сзади, скользнул руками вдоль талии одногруппника, обнимая и легко прикусывая за мочку уха, — Ты прям юморист, записался уже в команду по квн?
— Перестань, — Денис дернул плечом, выворачиваясь и опасливо оглядываясь на закрытую дверь в аудиторию.
Не в меру осторожный парень всегда излишне, по мнению Пестеля, переживал о том, что подумают люди и отчаянно скрывал их связь, настолько страшась гнева общественности, что порой намеренно шел против всего, что предлагал Пашка, лишь бы никто не прознал про их тайну. Пестеля это даже забавляло. С самого детства он еще понял, что быть сыном неофициального хозяина их городишки быть хоть и сложно, но весьма выгодно. Ему прощали всё. Самые наглые поступки и дерзкие выходки сходили с рук, ведь гнев отца мог быть весьма разрушительным. Это знали все, и в первую очередь члены его семьи, но Павлу нравилось ходить по тонкой грани людского терпения, подводя их к мысли, что еще вот-вот и пойду жаловаться бате, а потом видеть страх последствий в глазах перед тем, как они все же раз за разом отступали, смиряясь.
— Я вот все не пойму, — Пестель  недовольно фыркнул, но все же отошел, приваливаясь спиной к стене возле доски, и, сложив руки на груди, принялся сверлить взглядом лениво плавающих в аквариуме на другом конце кабинета рыбок, — Ты так боишься, что тебя назовут пидором, или что уличат в связи именно со мной?
— Перестань, мы это уже обсуждали, — вновь повторившись, но в этот раз чуть менее уверенно, Орлов подавил желание снова глянуть на дверь и осторожно протянул руку, намереваясь коснуться друга, но заметил на пальцах меловые следы. Рука опала так и не достигнув назначения, а староста развернулся и, отойдя к раковине, принялся мыть грязную тряпку.
— А я вот не понимаю, почему ты не пишешь свои работы сам? Ты же все это знаешь, но зачем-то лезешь в петлю.
— Вот еще буду я стараться для этой шараги.
Очередной побег Орлова отразился на лице дернувшейся бровью, но, в принципе, Павел уже смирился с этой чертой любовника, не особенно настаивая на публичной открытости. Все же город маленький, и если на Пестеля побоятся смотреть косо, то Денису может достаться за все разом. Да и потом, реакция отца могла быть весьма непредсказуемой, ведь Пашка и сам сейчас был в весьма опальном положении. Отец все еще был зол, наверное от того, что Паша отказывался признавать свою вину. Да и как можно вообще винить сына криминального авторитета в том, что он слегка нарушил закон? Двойные стандарты, ей богу.
В семье Пестелей было много детей, для их городишки по крайней мере. Аж шестеро. Ну технически, пятеро, ведь самый младший брат умер еще в младенчестве, когда Павлику было девять. Но все равно с каждым новым ребенком, обязанностей и ответственности у старшего лишь прибавлялось, так еще и отец муштровал, как наследника для его не совсем честно нажитого бизнеса, постоянно беря с собой на какие-то встречи, сделки, стрелки и пару раз даже в баню, стоило только вырасти первым волосам на груди. Паша пытался соответствовать и постигать отцовскую науку, а потому совсем не понял, отчего тот вышел из себя и забрал его из универа во Франции, вернув на родину, и зачислил в эту шарагу, где он мало того, что был самым старшим, так еще и преподавали тут какую-то явную отсталую дичь. Ну кому вообще нужна история и весь курс политологии в этом замызганном городишке. Другое дело в Питере или Москве, но туда его видимо уже не отпустят. Всего-то стоило вляпаться в скандал с парочкой дилеров и не в меру похотливой училкой, изображавшей недотрогу. Большое дело. Он даже никого не грохнул, но отчего-то этот довод отца выбесил больше всего, хотя казалось бы давно ли сам смыл кровь со своих рук.
— Пашик, но это же чистой воды ребячество, не находишь?
Сполоснув руки, Денис выключил воду и, положив тряпку на полочку, подошел ближе, намереваясь все же как-то сгладить неловкость назревающего конфликта, но писк наручных часов и приближающиеся голоса вновь остановили порыв старосты, который нахмурил брови, но все же, быстро подумав, клюнул в щеку и засуетился, принявшись стирать с доски оставшиеся слова. Паша же, не глядя, плюнул жвачкой в ведро и, недовольно покачав головой, отправился к своему столу в конце среднего ряда, где быстро переключился на перешептывания с Муравьевым и Бестужевым, севших за парту перед ним.

— Ну, вам, Романовым-то, видней, конечно, от чего и сколько натерпелись декабристы.
Новый препод на замену сразу начал отчего-то сильно раздражать и без того не любившего весь педсостав Павлика. Дело было даже не Николае Павловиче лично, а во всей системе образования, направленной на полное задавливание любой свободы слова студентов, насаждение непомерно больших и сложных домашек, а так же полнейший субъективизм и волюнтаризм. Глотнувший свободы во Франции и жесткой дисциплины дома, Паша противился своей ссылке в эту тюрягу, бунтуя при каждом удобном случае.
— О зачатках разума в умах затравленных властью россиян.
Пестель понятия не имел о чем толкует тезка императора, ведь в купленную в инете работу даже не заглядывал, но показывать этого, разумеется, не собирался. Вообще он предпочитал отмалчиваться на парах Коляна, ограничиваясь едкими замечаниями, но тихий смешок Орлова на шутку учителя неприятно кольнул, в раз оголяя в раздражении нервы. Этот выскочка на замену практически открыто назвал его тупым, что в принципе было не то, чтобы обидно, ведь свои собственные мысли Павел ни разу не вложил на бумагу и не отдал на суд историка, но к подобному отношению к своей персоне Пестель не привык и привыкать не хотел.
— Не будете же вы, Николай Павлович, — выделяя имя препода, Паша намеренно добавлял в интонации яда, будто брезгливо выплевывая неприятные буквы, — оспаривать факт, что основной тезис и большевиков, и декабристов, и современных оппозиционеров звучит в целом одинаково? Землю крестьянам, денег рабочим, долой классовую сепарацию. Мне кажется весьма очевидной параллель между императорскими дворцами и виллами Медведева с Путиным, а уж справедливого суда вне классов и рангов, что описывался еще в Русской Правде, что бы кто ни говорил, мы до сих пор не получили.  Позволю себе процитировать статью историка Алексеева из журнала “Наука и жизнь” 2007 года. "На приеме в начале Первой мировой войны Николай II объяснял британскому генералу, что его подданные полностью отличаются и от европейцев, и от американцев: “Чувство воображения русских, их сильная религиозная вера, их привычки и обычаи, — вспоминал позже генерал слова императора, — сделали царскую власть необходимостью, и он полагал, что это надолго”. К сожалению, от царского внимания ускользнула одна черта русского народа: в среднем раз в сто лет у него кончается терпение, и тогда ни “чувство воображения”, ни “сильная религиозная вера” не препятствуют общенародному бунту. Тогда появляются Разин, Пугачев, Ленин, Ельцин и страна одним махом расплачивается за выкрутасы нескольких поколений самодержцев", — распаляясь, Пашка громко клацнул ножками стула, на котором качался, об пол и облокотился на стол, нагло глядя прямо в глаза Романову через весь кабинет, — Разве необходимо вообще пояснять, как сказалась война с Наполеоном на молодежи восемьсот двадцатых, а Первая Мировая в девятьсот десятых? Средоточие власти в одних руках, малоэффективные реформы, своеволие чиновников на местах, нарастающий социальный кризис — все это было присуще и 18 веку, и 19му, и 20му в том числе. Разумеется, падение столь неэффективного строя было очевидно и предрешено, хотя и довольно долго зрело в умах людей, — заметив, что половина группы повернулась на стульях и удивленно пялится, Пестель ухмыльнулся и вновь откинулся на спинку стула, — Впрочем, мне кажется, что подобные вещи объяснять это ваша работа, а не моя. Хотя, право слово, работать за те гроши, что государство благосклонно выделяет педагогам, себя не уважать. Проще удавиться. Не думали бунтовать? Примерно сто лет прошло, пора бы.

[nick]Павел Пестель[/nick][ls1]Павел Пестель, 24[/ls1][ls2]Дерзкий сын местного криминального авторитета, серийный неудачник и гопник[/ls2][sign]А на самом деле это не просто
Мне резали тело
Мне ломали кости
Но так ещё никто не делал[/sign][icon]https://forumavatars.ru/img/avatars/001a/e6/bf/8-1602324781.jpg[/icon][status]PMML[/status]
— Может и знаю, — лениво пожав плечом, Паша продолжал смотреть преподу прямо в лицо, ничуть не смущаясь ни строго стрельнувших по удивленно притихшей аудитории глаз, остановившихся на довольном Орлове, ни повторенного Николаем Павловичем его же движения, когда тот так же показательно небрежно откинулся на спинку стула. В эту игру они играли вдвоем вот уже весьма продолжительное время. Романов бесил. Бесил своей въедливостью, упрямством и небольшой мстительностью, заваливая студентов огромными домашками и придираясь к каждой работе по любимому им предмету. Но он не пугался и не сжимался в ответ, чем разительно отличался от большинства зашуганных отцом горожан. Поначалу это веселило, потом злило, затем удивляло, сейчас же он просто воспринимался как постоянный раздражитель, который никак не устранить. Будто звенящий в ночи комар, Николый Палыч блистал остроумием на лекциях, наведывался пару раз домой, настаивал на видеосвязи во время написания курсовых и никак не желал просто отвалить уже на хрен. Не то, чтобы Павлик предлагал ему это в лицо, но хотелось порой невыносимо. На языке постоянно сидело какое-то зудящее желание уколоть больнее, довести нарастающее напряжение до крайней точки, увидеть в глазах мужчины либо привычную вспышку принятия своего поражения, либо не менее привычную злость, а не вот это странное выражение смеси разочарования и какой-то надежды чтоли. Пестель не понимал этого мужика и бесился, заставляя себя помалкивать, выжидая, когда уже, наконец, его муки в этой шараге кончатся и он свалит из этого города.
— Ирония судьбы, — гаденько растянув губы в ухмылке, Паша где-то на переферии сознания боролся сам с собой, выбирая между просто ответить на вопрос и забить, или поддаться искушению потроллить учителя, рискуя получить очередной неуд и взбучку от отца, — Романов спрашивает Пестеля за революцию.
Внезапное желание отстоять честь тезки из прошлого промелькнуло яркой мыслью, вынуждая нахмуриться, и Паша впервые за время беседы отводит мимолетно взгляд, делая вид, что ищет на столе ручку. Ему был известен лишь один вид революции — насильственный захват власти, коим воспользовался отец незадолго до его рождения, стремительно подминая под себя город, подкупая, шантажируя, а то и вовсе безжалостно устраняя особо строптивых противников новых порядков. Данный вид революции был широко известен истории. Безжалостные правители захватывали власть, не чураясь проливать литры крови, еще со времен, пожалуй, первобытных людей, но, как говорил Квай-Гон Джинн, всегда найдется рыба крупнее. Диктаторы не живут вечно и, как правило, погибают насильственной смерть от рук следующего претендента на трон, но перед этим успевают испортить жизнь всем вокруг. Павел это понимал на своем личном примере, глядя на то, как меняется его отец, привыкая к власти и вседозволенности, и вполне мог провести параллель, ведь история ему на самом деле нравилась. Нравилось находить причины и следствия, углубляться в дела давно минувших дней, отмечая, как история циклична и почему какие-то вещи не удаются одним, но легко получаются у других. Ему и политология нравилась, он даже начал думать не пойти ли дальше универ на политика, когда отцу надоест его наказывать, но не мог подавить в себе защитные механизмы, вынуждавшие его выставлять копья и щиты на малейшее давление со стороны.
— Лично я бы предпочел, чтобы власть имущие не борзели и необходимости в революциях не было в принципе, — голос дрогнул на пол тона на первых словах, но, когда Пестель вновь поднял глаза на преподавателя, неуверенность в отцовской линии партии уже вновь сменилась холодной готовностью обороняться, — Любая революция стоит на крови и выгоде. Крови одних и выгоде других. Вопрос лишь в том, кто готов идти до конца. Те же так называемые революции сверху осуществлялись только лишь из-за слабой позиции революционеров, не сумевших отстоять свои идеалы, но погребенных в неизвестных могилах. Давно известно, что худший хозяин — бывший раб, и практически каждый пришедший к власти узурпатор невольно скатывался в ту же стезю, против какой боролся, зачастую даже усугубляя положение. Люди алчиные до власти твари и вовсе не мне сидеть в теплом классе и рассуждать о том, что и как бы я сделал на месте тех других, что жили сотни лет назад в голоде, холоде, болезнях и при прочих условиях, что давала им история.
Поняв, что сказал за эту пару преподу слов больше, чем за все время учебы в колледже, Павлик досадливо поджал губы, вновь отводя глаза от Романова. Что его вообще понесло на разговоры? Реакция Орла на шутку? Обида на язвительное замечание? Вечное разочарование в глазах окружающих? Ну так теперь, если Колян раскритикует действительно его мнение, а не какого-то анонима из интернета, станет совсем погано. Кто вообще за язык тянул? Сидел бы, как обычно, молчал в тряпочку. Нет, блин, поумничать решил. Задело его, смотрите-ка, что тупым посчитали! Лучше бы подумал на досуге кто в этом виноват. Как вообще поступать в универ в Москве с такими оценками бы покумекал. Пиздеть не мешки ворочить, конечно, может Романов и прав и стоит признать уже, что ты не больше чем тупой неудачник, разбалованный известным папочкой?
— Чего я вообще распинаюсь? Надо оно мне время тратить, делая вашу работу? — злость вспыхнула подобно взрыву, подбрасывая студента на ноги. Не в силах совладать с собственным разочарованием в себе самом еще с тех времен, как отец появился на пороге его комнаты в Париже, Паша проецировал свой гнев на окружающих, обвиняя в своих неудачах всех вокруг, понимал, что зря уже задним числом, но не мог ничего поделать, а потому схватил одним резким движением свой рюкзак с соседнего стула и широкими шагами направился к выходу, игнорируя всех вокруг и лишь бросив гневный взгляд на дернувшегося было следом Дениса, что, встретившись глазами, сник и сел обратно, сделав вид, что просто хотел сменить позу.
Хлопнув дверью аудитории, Паша замедлил шаг, переводя дыхание. Зря он так. Теперь Романов точно поставит неуд, хотя оценки волновали Пестеля в последнюю очередь. Будь его воля, он бы давно уже свалил из этой тюряги, но он зачем-то продолжал ходить сюда день за днем. Обернувшись на кабинет, юноша нахмурился и гневно выдохнул. Ладно, надо признать, что ему в принципе даже понравилось вести диалог с педагогом, а не только подначивать и язвить, понравился удивленный вид одногруппников и довольная физиономия Орлова, но этот чертов непонятный взгляд...
— Пестель, ты разве не должен быть в классе? — строгий голос Милорадовича, показавшегося из-за угла, гулко разнесся по пустым коридорам, вновь подстегивая притихшую злость.
— Кому это я еще должен? Вам что ли?
— Ты перегибаешь, Павел. Попрошу соблюдать приличия в стенах этого учреждения.
— Приличия и это учреждение в одном предложении это оксюморон.
— Вернись в аудиторию, иначе я буду вынужден уже позвонить твоему отцу.
— Как будто бы мне не насрать, — фыркнув, парень подтянул рюкзак и, ускорив шаг, направился к выходу на улицу, где прыгнул в машину, срываясь с парковки под визг недовольных шин.

Улицы города мелькали, сливаясь в один сплошной фон, пока Пашка вдавливал педаль газа в пол, упрямо набирая скорость, хотя давно уже превысил все допустимые нормы. Ему было плевать. Плевать на испуганно разбегающихся перед носом его бмв пешеходов, редкие недовольные гудки других водил, на светофоры и возможные риски влететь куда-нибудь на полной скорости. Просто хотелось гнать вперед, в робкой надежде оставить все позади и эти непонятные отношения с Дэном, и робкую мать, не способную отстоять своих детей, и злобного отца, контролирующего всех и вся, проблемы в учебе, проблемы в семье, проблемы внутри себя. Проблемы, проблемы, проблемы. Пестель зарычал, с силой ударив раскрытой ладонью по рулю. Как же все заебало. Выкрутив музыку в стереосистеме на максимум, Паша пытался заглушить въедливые мысли, что грызлись внутри черепной коробки, но ни быстрая езда, ни Lord Of The Lost не помогали. Крис Харм будто бы наоборот издевался, подливая масла в огонь, вливая в уши свой хрипловатый вокал.
В кармане знакомо булькнуло уведомление о сообщении и Паша, снизив скорость, достал из кармана телефон, мельком бросая взгляд на экран. Какой-то стикер от Орлова в тг, не отображающийся в уведомлениях, и смс от брата Бориса «Братан, ты в дерьме. Батя зол».
— Бля-я-ядь.
Не успел Павел вернуть взгляд на дорогу, как сбоку раскатисто посигналили. Вздрогнув от неожиданности, парень дернулся, роняя телефон куда-то под сидение, и, посмотрев в окно, обреченно скривился. Аналогичная BMW X6 ехала рядом по встречке, скрывая за тонированными стеклами отцовских мордоворотов. Один из них, сидящий на переднем пассажирском сидении, опустил окно и сигнализировал Пестелю, сделать так же, но Паша упрямо смотрел на дорогу, раздумывая не рвануть ли вперед в попытке оторваться.
— Павел Иванович, не дурите, хуже будет.
Приблизившись практически вплотную, бандит постучал костяшками пальцев в стекло Пашкиной  машины, вынуждая-таки нажать пальцем на механизм стеклоподъемника.
— Иван Борисович хочет с вами поговорить, следуйте за нами.
Ничего не отвечая и сжав зубы, Пестель кивнул и вновь поднял окно, отгораживаясь от пристроившихся спереди и сзади автомобилей. Видимо Милорадович все же позвонил или Романов нажаловался. Ссыкливые ублюдки. Ладони на руле неприятно потели, скользя по блестящей коже, и парень, сделав глубокий вдох, поочередно вытер их о штанины, пытаясь успокоить заходящееся в бешеном ритме сердце. Они явно конвоируют его не домой, а к отцу в офис, а значит рядом не будет ни слезливой мамы, ни вечно снующих вокруг младших детей. Кажется, он и правда в дерьме. Ну не убьет же он его за неуспеваемость в конце-то концов, правда?
— Оставьте нас.
Сухой лающий голос отца не оставлял и намека на возможность ослушаться или оспорить сказанное, а потому с десяток сурово выглядящих мужиков в костюмах безропотно поднялись и направились к выходу, бросая кто сочувственные, а кто насмешливые взгляды, на замершего в центре кабинета наследника, упрямо сложившего руки на груди и вздернувшего нос.
— Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — не отрываясь от бумаг, Иван Борисович даже не стал дожидаться, пока за последним из бандюганов закроется дверь.
— Вооруженный эскорт теперь называется «позвал»? — приподняв бровь, Паша скептически фыркнул, стягивая пальцами ткань футболки под прикрытием скрещенных рук.
— Считаешь себя самым умным, да?
— Ну так. Немного.
Отложив последний подписанный лист, Пестель старший поднял, наконец, глаза на сына, презрительно осматривая с ног до головы. Суровый взгляд въедливо скользил от запыленных кед по зауженным джинсам, особенно долго всматриваясь в футболку с логотипом рок группы и потертую кожанку, явно чуждую этому царству дорогих костюмов и напускного лоска. Под этим взглядом хотелось сжаться в комочек и тихо скулить, но Павел упрямо стоял, задрав подбородок, даже сквозь ткань чувствуя, как впиваются в ладонь ногти чуть дрожащих пальцев.
— Позорище, — слова сцеживались сквозь сжатые зубы, подобно яду, стекая на пол и тихо шипя, пока делец вставал изо стола, — Я задал тебе вопрос.
— Да, я догадываюсь, зачем ты меня позвал, — отдавая все свои силы, чтобы контролировать голос и безэмоциональную маску на лице, Паша внутренне вздрагивал от каждого приближающегося отцовского шага. Вломит, как пить дать, вломит.
— И ты считаешь, что мне больше заняться нечем, как выслушивать жалобы на тебя от учителей? — остановившись в паре шагов, Пестель сверлил парня взглядом, покручивая печатку на пальце.
— То, что кто-то слишком чувствительный и жаждит лизнуть тебе зад, еще не означает, что я виноват в чем-то.
Крупный кулак впечатался в левую щеку вместо ответа, вынуждая отшатнуться, хотя Павлик внутренне и был к этому готов. Голова дернулась, хрустнув в шее от резкого движения, а во рту разлился солоноватый привкус железа, но Пестель лишь вытер выступившую на губах кровь и, вернувшись к месту, где стоял, поднял на отца на отца горящий ненавистью взгляд.
— Мне плевать, как ты решишь вопрос с учебой, но если к концу учебного года у тебя не будет отличного диплома, ты можешь забыть о Москве, о загранице и о всех своих планах, какие бы там не строил.
— Что сунешь меня в еще более днищенскую шарагу? Или может быть на завод? Это же в твоем понимание воспитание. Бить и запугивать даже собственных детей, а потом ждать, что тебя кто-либо будет слушаться.
Зная, что за подобной тирадой последует еще один удар, Павел все равно вспылил, выплюнув обвинения отцу в лицо, и отшатнулся назад, но слишком поздно. Тяжелая инкрустированная печатка прошлась над бровью, оставляя за собой колею содранной кожи, вмиг наполнившуюся каплями выступившей крови. Сильные пальцы одной руки схватили за ворот куртки, притягивая, тогда как кулак другой впечатался прямо в солнечное сплетение, вынуждая сложиться пополам.
— Я думал, мы уже прошли переходный возраст, — прижав к груди хватающего ртом воздух сына, что безрезультатно пытался вдохнуть, Иван Борисович погладил того по коротким волосам, — Когда ты уже повзрослеешь, Павлуша?
— Пошел ты, ублюдок, — тихо хрипя, парень попытался отстраниться, но лишь упал на ковер, оказавшись на коленях перед родителем.
— Ты меня услышал, я жду результатов, — одернув рукава рубашки, Пестель позвал кого-то из помощников, в раз теряя какой-либо интерес к сыну, — Можешь идти, ты мне больше не нужен.
Открывшаяся дверь вновь наполнила комнату шумом голосов и шагов. Мимо шли чьи-то ноги, но никто не остановился рядом, чтобы помочь задыхающемуся парню. Подельники сгрудились вокруг стола, отрывисто отвечая на сухие вопросы, стараясь вовсе не смотреть на пытающегося встать Павла. Его будто и не существовало. Ничего не произошло. Не первый и и наверняка ж не последний раз строптивый сын получил урок. Скользнув костяшками пальцев по губам, Паша смахнул кровь и потрогал языком оцарапанную щеку. Ничего критичного, главное зубы целы. Чего нельзя было сказать о гордости. Снова проснулась совесть, нашептывая, что не так уж и сложно было держать язык за зубами и не провоцировать отца. Знал же, что так и будет. Нечего теперь скулить и обижаться. Никто не заставлял выказывать норов ни здесь, ни в шараге. Что сложного было вести себя подобающим образом? Разве так сложно хорошо учиться и соответствовать именитому папочке? Вон у остальных братьев что-то нет подобных проблем.
— И что теперь делать?
Вновь несясь по улицам уже ночного города, Пестель всмотрелся в свое отражение в зеркале заднего вида и, тихо шипя, потрогал ссадину у виска. Может и правда попытаться как-то исправить оценки за оставшиеся месяцы? А что потом с другой стороны? Так и ходить на цыпочках перед отцом, послушно, как пес, сидя там, куда указал хозяин? Сомнительно, что ему позволят и дальше теперь выбирать самому себе универ, работу, жизнь. Это батя еще не знает, что его сыночек спутался с мужиком, ибо вовсю планирует помолвку с чьей-то там дочерью. Горькая усмешка эхом прокатилась по тишине салона. Убьет обоих же. Даже слушать не будет.
Еще Романов этот точно не пойдет на встречу, даже если с остальными преподами и удастся как-то утрясти вопрос. Надо найти на него какие-то рычаги давления, ибо честным путем, Паша был уверен, препод никогда не выставит ему ничего выше тройки.
Словно в ответ на мысли, в свете остановки, мимо которой ехало бмв, мелькнуло знакомое лицо педагога. Нога сама вжала педаль тормоза, и, проехав еще немного, парень остановился, задумчиво всматриваясь в зеркало заднего вида на остановку. Что он здесь делает в столь позднее время? Николай Павлович выглядел странно. То ли потому, что представал в непривычном окружении, то ли что-то с ним было не так. Но в прочем, в любом случае было бы глупо упускать отличный шанс попытаться наладить связь и возможно узнать что-то, что поможет исправить оценки по чертовому предмету.
— Николай Палыч, вас подвести? — сдав назад, Пашка открыл окно со стороны пассажирского сидения и, нагнувшись, окликнул мужчину.

[nick]Павел Пестель[/nick][ls1]Павел Пестель, 24[/ls1][ls2]Дерзкий сын местного криминального авторитета, серийный неудачник и гопник[/ls2][sign]А на самом деле это не просто
Мне резали тело
Мне ломали кости
Но так ещё никто не делал[/sign][icon]https://forumavatars.ru/img/avatars/001a/e6/bf/8-1602324781.jpg[/icon][status]PMML[/status]
Николай Павлович выглядит странно. Паша хмурится, наклоняясь чуть ниже, приподнимает бровь, стоит преподу ткнуться лбом в оргстекло. Он что пьян? Серьезно? Интересно узнать, что за повод. Такой с виду весь правильный, одежка с иголочки, любитель читать нравоучения и сидит почти ночью пьяный на остановке.
— Чего? — Пестель ощетинивается привычно, ожидая подвоха, но спустя секунду уже расслабляется, расплываясь в улыбке, — Смешно. Садись давай, несчастная жертва социальной госпрограммы.
Перегнувшись через сидение, парень дернул ручку, гостеприимно открывая дверь перед Романовым, давая понять, что не уедет, и выпрямился на сидении. Пьяный Колян это даже забавно и Паша наблюдает, как тот садится в машину, сжимая в руке мобильник и старательно поджимая локти, чтобы не дай бог не коснуться случайно студента.
— Одним больше, одним меньше, тоже мне большое дело, — обернувшись на дорогу, Паша фыркнул, перестраиваясь, и газанул, выезжая на трассу.
Огни ночного города бликовали разноцветными тенями на лицах мужчин, сосредоточенно смотрящих в разные окна. Стоило все же как-то начать разговор, но Павел тянул, прикидывая варианты. Что он вообще знает о сидящем рядом человеке? Он преподает историю и очень любит свой предмет. Вроде как родня прошлому куратору группы, но Пестелю как-то всегда было плевать кто кому кум, брат, сват. Он даже не знал толком, кем работают родители Дениса, хотя сколько они уже были близки. Вроде бы не женат.
Пальцы касаются осторожно черного пластика, поправляют зеркало заднего вида, чтобы видеть пассажира, не поворачивая головы. Напряженный больше обычного Николай молчал, будто бы даже стараясь дышать через раз. Сведенные брови ложились едва заметными морщинами на переносице. Он еще никогда не видел его так близко и любопытство превалировало над безопасностью, хотя парень и не стал все же гнать с привычной скоростью. Всматриваясь в отражение, зеленые глаза скользили по лицу преподавателя, выхватывая то линию волос, то уголок сжатых губ, то напряженный взгляд. Вдруг стало интересно, сколько учителю лет. Раньше Павлик считал, что под сорок, но теперь ему казалось, что все же меньше.
Легко вздохнув, Паша вернул взгляд на дорогу, разочарованно поджимая губы. Он не нравился Романову, он это знал, это было не удивительно, но как-то не замечал за ним раньше такой неприязни или страха, или что там его побуждало отодвигаться как можно дальше, практически вжимаясь в автомобильную дверь. Это раздражало и обижало одновременно. Николай Павлович в системе Пестелевских координат был тем, кто всегда отвечал остротой на колкость, упрямо боролся за свои идеалы, не страшась ни отцовского гнева, ни язвительности ученика. Пашке это в нем нравилось, хотя тот и бесил его до кровавой пелены на глазах, но не признавать стойкость характера и не уважать за это Коляна он не мог.
— Я вам прям настолько неприятен? — голос тихий, Паша старается не пропустить в него и доли привычного для их диалогов сарказма, хмурится, стреляя глазами на отражение, — Я, конечно, шутил про схожесть моего отношения к вам, как у моего тезки к Николаю Первому, но не буду же я вас убивать, право слово. Я только недавно почистил салон, мне не охота снова тащиться в сервис, — медленно повернув голову, Пестель посмотрел на препода долгим взглядом из-под бровей, но все же ухмыльнулся, легко ударив мужчину внешней стороной кисти по предплечью, — Расслабьтесь, я же шучу.
Мысли в голове ворочались еле-еле, никак не желая выдавать гениальный план по превращению ненавистного педагога в лучшего друга, что вытянет оценки за полтора месяца до экзаменов. Мда, Павлик, не сильно ты дальновидный парень у папеньки уродился. Может сказать ему правду? Эй, Николай Павлович, тут такое дело, если я не получу хороший диплом, лицезреть вам мою рожу до бесконечности. Ну или слезы лить на кладбище. С Иваном Пестелем не угадаешь...
— Вы извините, что я сегодня вспылил, как видите, карма меня уже покарала, — коснувшись пальцем разодранного виска, Пашка послал мужчине виноватый взгляд, решив избрать тактику трогательных откровений, — Я ж на самом деле зла на вас не держу, просто как-то прям злость берет каждый раз, когда в шарагу эту, блин, захожу. После Франции застрясть здесь просто невыносимо. Не то, чтобы это оправдывало мое хамство, но...
Замолчав, Павел внезапно шмыгнул носом, отворачиваясь в окно и туша взгляд о вывески закрытых магазинов. Не привыкший озвучивать свои чувства и мысли, которые как правило никого не интересовали, юноша вновь испугался, что его осмеют или упрекнут, инстинктивно заворачиваясь в броню отчуждения. А ведь всего-то хотел сказать то, что Колян, по его мнению, хотел услышать. Все хотят слышать, как перед ними извиняются за причиненные неудобства, расшаркиваются, посыпая волосы пеплом. Но отчего-то никто не задумывается, каково быть на месте того, кто всю жизнь для всех является этим самым раздражающим неудобством. Да, его боялись тронуть из-за отца, спускали все с рук, и долгое время это было даже забавно. А ведь он просто хотел немного внимания для себя самого, без оглядки на тень отца, без скидки на возраст, тон, бабки.
— А знаете, мне кажется, нам пора уже решить эту проблему.
Резко крутанув руль, Пестель свернул на боковую дорогу, чудом вписавшись в поворот, и молчал, загадочно ухмыляясь, пока бэха не затормозила на парковке позади закрытого магазина, стоявшего на отшибе. Нажав кнопку на руле, Паша заблокировал двери изнутри и, отсегнув ремень безопасности, развернулся к Николаю, подминая под себя одну ногу.
— Я не выпущу тебя из машины, пока мы не решим все разногласия. Ты расскажешь мне, чем я тебя так напрягаю, я расскажу в ответ, а затем мы по примеру древних индейцев выкурим трубку мира и постараемся найти общий язык.

[nick]Павел Пестель[/nick][ls1]Павел Пестель, 24[/ls1][ls2]Дерзкий сын местного криминального авторитета, серийный неудачник и гопник[/ls2][sign]А на самом деле это не просто
Мне резали тело
Мне ломали кости
Но так ещё никто не делал[/sign][icon]https://forumavatars.ru/img/avatars/001a/e6/bf/8-1602324781.jpg[/icon][status]PMML[/status]
Сидеть так близко в учителю как-то странно. Паша скользит уже напрямую глазами по напряженному лицу, всматривается, гадая, сколько же тому лет. Пытливый ум усердно пытался представить себе жизнь сидящего напротив мужчины, вне тех моментов, когда Пестель был рядом, когда он был вне колледжа, вне статуса мудрого педагога. Наверняка, у него есть девушка. Отчего-то язык не поворачивался назвать ее привычно телочкой, а тем более бабой. У такого как Николай Романов и барышня, казалось, должна быть ему под стать. Красивая, утонченная дама, знающая толк в дорогих винах, французском кинематографе прошлого столетия и непременно играющая на какой-нибудь скрипке. Паша почти видел, как он возвращается домой, скидывая набившие за день оскомину туфли, целует в щеку свою мадемуазель, приобнимая за талию, и лезет пальцем в салат, непременно получая за это ложкой. Смеется легко, присаживаясь за стол, и рассказывает ей, как прошел его день, как опять его выбесил этот мерзкий студентишка Пестель. Идеальный вечер, идеальной семьи.
У них все не так.
Мигающий фонарь на дальнем углу парковки пускал по лицу Романова блики, окрашивал тенями, будто в японском театре. И если немного расфокусировать взгляд, отпустить вечно держащую нутро в напряженье пружину, то парень легко мог представить, что рядом сидит не извечный партнер по упражнениям в острословии, а вполне себе хороший старший приятель, с которым можно и поговорить, и посмеяться. Пресловутая модель для подражания. Не то что отец.
Слова срываются с губ раздраженно, ранят сильнее, чем Павел мог и хотел бы себе позволить, и вспыхивает вновь изумрудом огонь злости в сузившихся глазах, но Паша лишь смотрит на педагога долгим испытывающим взглядом, а затем разворачивается к окну, откидывая сидение чуть назад и вытягивая нод рулем ноги.
— Много ты знаешь обо мне и моих проблемах.
Совершенно некуда деть, в раз как-то ставшими слишком длинными, руки. Павлик то складывает их на груди, то упирается носом в кулак, осторожно касаясь языком израненной изнутри щеки. Почему он вообще должен что-то объяснять хоть кому-то? Тем более этому напыщенному мудаку, который не видит ничего дальше своего предмета и сраной шараги? Очень хочется психануть, привычно вспылить, заворачиваясь в броню агрессии, но он ведь только этого небось и ждет. Хочет подтвердить собственные слова, чтобы ткнуть Пестеля, как и все, потом носом, бросая презрительное “я ж говорил”.
Не все. Павел поправляет сам себя, невольно вспоминая Дениса. Тот, казалось, всегда внимательно слушал, пытался понять, что действительно волновало именно Павлика, именно в тот момент. Ну или парню отчаянно хотелось так думать.
Мужчина ошибся. Паша не считал, что во всем виноваты другие. Пытался себя убедить, показушно срываясь, но внутри всегда голос отца твердил, что все дело в нем. И только в нем.
— Нет.
Отказываясь открыть дверь и продолжая смотреть куда-то под руль, Пестель неосознанно ковырял рану на лбу, срывая коротко стриженными ногтями подсохшие корочки, чувствуя слабую боль, на которой фиксировался, в отчаянных попытках не утонуть в нахлынувшей вдруг тоске. Можно подумать ему нравилась его жизнь. Нравилось быть постоянно виноватым агрессивным комком оголенных нервов. Нравилось корить себя за каждый синяк, где-то внутри понимая, что не было его вины в полной мере ни тогда, когда отец его избил первый раз еще дошколенком, не было и в последний. С волками жить, по волчьи выть, говорил дед, грубо обрубая попытки внуков пожаловаться еще будучи школьниками хоть кому-то. И Паша выл, подстраивался под переменчивое настроение бати, убеждая себя, что это правильно, что это действительно его вина во всем, что это нормально выбивать битой зубы кому-то из должников. Ведь лучше, ты чем тебя, не так ли?
Не так, — кричала какая-то малая часть внутри, все еще отчаянно сопротивляющаяся навязываемым устоям, взращиваемая в свете заботливого тепла глаз Дениски последний год. Но это все бред. Ему не уйти. От таких, как Иван Пестель, просто так не уходят. Даже поступив во Францию, Павел не смог вырваться, и ведь ни универ тогда, ни училка, ни одногруппники — никто не собирался давать делу ход, но он все равно оказался во всем виноват. В том, что не был достаточно идеальным сыном, солдатом, ублюдком.
— Не парься, не долго тебе осталось меня терпеть.
Бесцветный голос дрогнул к концу фразы, запинаясь на подступах к сжавшемуся в спазме горлу. По пальцам сбегает что-то горячее, и Павел отрешенно отводит наконец руку от раны, смотрит тупо на окрасившиеся красным ногти. Он столько раз стирал с рук собственную и чужую кровь, что давно уже не вздрагивает при виде нее, не чувствует мерзко соленого запаха, лишь поворачивает кисть так, чтобы шальная капля не капнула на обивку салона, вытягивает из кармана платок, молча промокая лоб, вычищая из под ногтей багровые ошметки.
— Знаешь, так забавно, — увлеченный нехитрым занятием, Паша говорит негромко, ухмыляется уголком губ, — а ведь история была моим любимым предметом в школе. Ты в какую ходил? Я в третью. Ту, что была сперва на Ленина, а потом переехала на Шувалова. Как же звали нашу первую учительницу? Имя еще такое сложное. Лейла Валтеровна, точно. Классная была тетка. Строгая, но умела заразить энтузиазмом. Она, к сожалению, ушла на пенсию, еще до переезда, а потом ее сменил какой-то уж очень занудный мужик. Знакомый отца по универу, — голос ожесточается невольно, стоит вспомнить про Пестеля старшего, и Павел замолкает на пару секунд, сглатывая терпкий ком.
В том году его вынудили сломать этому мужику руку, потому что он возомнил себя персоной слишком приближенной к императору. Очистив пальцы, парень поднял, наконец, взгляд выше руля, всматриваясь в собственное отражение. Подтерев оставшееся пятно крови, капнувшее на бровь, Паша отбросил тряпку и, перегнувшись через коробку передач, потянулся к бардачку, игнорируя пассажира. Повинуясь пальцам, ткнувшим кнопку, крышка опала с негромким щелчком, подставляя под слабый свет форменный беспорядок ящика для перчаток. Документы в потертом зеленом файле прикрывали какие-то коробки, придавленные матово блеснувшим ТТ, что был бесцеремонно подвинут сильными пальцами, как надоевшая уже давно игрушка. Порывшись в недрах хламовника, Пестель нашел, наконец, не вскрытую пачку сигарет и, легко защелкнув ящик, откинулся на сиденье.
— Не сочти за дерзость, Николай Палыч, — срывая полиэтилен, Пашка пожал плечом, все еще говоря в пол силы, — что я перешел на ты. Меня так учили, чтобы ты там не думал относительно моего нежелания меняться. Не по понятиям, знаешь ли, выкать кому-либо, ну там кроме, — не продолжая, парень сунув шуршащую обертку в держатель для стаканов и достал себе сигарету, протянув пачку пассажиру, — Куришь?
Огонек зажигалки высветил в темноте салона усталые потухшие глаза, бездумно смотрящие на колышущиеся на легком ветру березовые листья. Опустив стекло, Пестель согнул левую ногу, упираясь пяткой в выступ на двери, и выдохнул в окно сизый дым. Хотелось бы верить, что он, как говорили классики, как та береза, что гнется под тяжестью снега и ветра, но не ломается. Хотелось бы…
— Не буду врать, что решил подвезти тебя из каких-то альтруистических порывов, ведь мы оба знаем, что это не так. Но мне действительно жаль, что я сегодня вспылил, хотя и вовсе не потому, что потом мне за это вломили, — горький дым обжигал горло, но такой вид боли был даже приятным. В сравнении может, но все же, — Можешь не пугать меня неудами, я бы в тебе разочаровался, измени ты мне оценки просто по дружбе. И я отвезу тебя домой, не переживай. Просто посиди со мной немного, пожалуйста, а потом поедем.