[nick]Павел Пестель[/nick][ls1]Павел Пестель, 24[/ls1][ls2]Дерзкий сын местного криминального авторитета, серийный неудачник и гопник[/ls2][sign]А на самом деле это не просто
Мне резали тело
Мне ломали кости
Но так ещё никто не делал[/sign][icon]https://forumavatars.ru/img/avatars/001a/e6/bf/8-1602324781.jpg[/icon][status]PMML[/status]
Еще в детстве Павел понял, что мир далеко не столь приятное и радужное место, каким его рисовали в мультфильмах. Глядя на Аладдина, он видел не историю о любви и чудесах, а лживого уличного подонка, втершегося в доверие к одинокой девице и ее отцу, который с помощью обмана и магии стремительно взлетал по социальной лестнице. Красавица и Чудовище? Тот еще эталон. Слабый отец отдает собственную дочь в рабство к монстру, лишь бы выгадать себе еще немного лет, которыми все равно не сумел грамотно распорядиться. Павлику не нравились сказочные истории. Своя ему впрочем нравилась немногим больше. В его сказке добро не побеждало. Его в принципе не существовало. Все вокруг были в той или иной степени мразями, жаждущими кто наживы, кто власти, а кто и банально крови. Последние хотя бы были честны сами с собой и с окружающими.
Стоя в загаженном туалете третьесортного клуба в говененьком городишке, Пестель пытался понять, кто же он в системе распределения ролей этой сказки? Кровожадное чудовище, жаждавшее покорить своей власти красавицу, ради мечты о каком-то там светлом будущем? Или мерзкий Гастон, желавший того же просто для галочки? Или шакал Табаки, который лишь тявкает на тех, кто слабее, не способный дать настоящий отпор большому тигру? Скорее уж, второй парень слева из массовки какого-то безымянного негодяя на половину сезона, которого забудут уже через пару минут после выхода новых серий.
Дверь за спиной отворилась с тихим скрипом, что отдавался не только в петлях, а разливался спазмом по мышцам, будто провел кто-то ногтями по школьной доске. Вот бы отмотать время назад, как в игре, к тому моменту, где он психанул, выходя из класса, но нет в обозримом пространстве заветной иконки позволившей б загрузить сохранение. Когда-то они с братом шутили, что жизнь это просто хардкорная версия игры с отличной графикой в героическом режиме на одно сохранение, а потому придется хоть как нести ответственность за принятые решения. Приходится заставлять себя практически силой, Паша корчится в муках совести, не зная, что предпринять, но все-таки вынуждает себя поднять глаза, чтобы взглянуть в глаза своему окончательному падению.
Дверь скользнула обратно, выпуская из тесноты кабинки кого-то, но не узнать в этой бледной тени того живого игривого юношу, что когда-то звался Денисом. И хочется враз зажмурится, чтобы не видеть эту жалкую копию, что осматривает пол потухшим взглядом, но Паша не может оторвать покрасневших глаз, даже когда белки начинают гореть, всматривается в пустые глазницы, ищет в них хоть намек, хоть тень любимых лучистых озер, разом чувствуя, как останавливается, пропуская удар, гнилое черное сердце. Он уже видел эти глаза. Не конкретно, разумеется, эти, другие, серые, что когда-то были практически столь же родными, пока не превратились в белесое подобие самих себя. С тем же взглядом в детстве из родительской спальни выходила каждое утро мать, машинально делая то, что необходимо, отстраняясь от всех, сдерживая резкие вдохи от любых прикосновений.
Смотри, ублюдок, смотри внимательно. Вот истинный ты, чтобы ты там о себе не думал. Надеюсь, ты доволен теперь собственной ролью в этом дерьме, что ты зовешь своей жизнью. Годами отрицал, делал вид, что противишься отцовским заветам, а все же стал его точной копией. Молодец. Давайте поаплодируем хорошему мальчику, что, наконец, смог бы, пожалуй, впечатлить папочку. Если бы не одно небольшое «но».
Слова Орлова звучат в унисон с криками совести и Павел сжимает дрожащие пальцы на скользкой столешнице, выдыхая остатки горького воздуха, чувствуя, как острые осколки разбитого зеркала впиваются в кожу, забираясь под ногти. Но это ничто. Ничто по сравнению с тем, что он натворил, что пришлось вынести тому, кого он действительно полюбил. Теперь-то уж можно признаться, хотя бы самому себе, иначе с чего бы было сейчас так паршиво. Безжизненный голос Денис вскрывает грудину ржавым ножом, будто сковыривает нарыв, открывая то, что всегда было спрятано под прослойкой качающей кровь гнилой мышцы. Нет в наследнике Пестелевского королевства сердца, лишь бездонная черная дыра, что засасывала в себя, оскверняя бездумно, все, до чего докасался носитель. Боли, как ни странно, не было, ни в пальцах, добавлявших кармина в мыльную поверхность раковины, ни в голове, что еще минуту назад готова была разорваться от обувающих чувств и эмоций. Павлик просто погружался в ничто. Пытаясь найти хоть одно оправдание своей глупости и грубости, парень смотрел в пустоту, равнодушно подмечая, как мир стремительно терял краски и смысл, сдирал размалеванные декорации, оставляя наедине с одной фундаментальной истиной. Батя был прав. Видимо, пора признать, что он сын своего отца, такое же необузданное чудовище, не способное созидать, как бы он не старался убедить хоть кого-то в обратном.
Но какое это теперь вообще имело значение?
Оттолкнувшись от раковины, Пестель качнулся, находя шаткое равновесие, и сделал пару шагов, утыкаясь носом в форменный черный свитер. Охранник, преградивший путь, смотрел настороженно-презрительным взглядом, видимо опасаясь, что Паша кинется, вновь меняя цвет покрасневших бесцветных глаз на яростный ядовито-зеленый. Павел видел, как шевелятся его губы, но ничего не слышал. Черный вакуум в груди всасывал в себя мир быстрее, чем мозг успевал анализировать. Да и не видел смысла. Но губы амбала продолжали складываться в разные формы, как у актинии, у которой, как однажды сказали в школе, а он зачем-то запомнил, рот исполнял функции ануса и наоборот. Почему он вообще говорил? Куда тыкал пальцами? Чего вообще хотел этот мужик и подлетевшая бесноватая баба? Пестель не знал. Он стал глухонемым, и у него больше не было способности толковать звуковые импульсы, без конца производимые ими — нормальными людьми — волны, перекатывающиеся через коралловые рифы и уходящие вдаль. Павел пялился на мир, в котором не было ни смысла, ни взаимосвязей, на мир бывший отчаянным проживанием той жизни, что зачем-то досталась ему, но по сути являвшейся насильственным удовлетворением всех скрытых похотей, подавлением страха одиночества и борьбой со смертью. Рассеянно хлопнув ресницами, глаза проследили за направлением тыкающего в разбитое зеркало пальца, и Павлик, кивнув, медленно сунул руку в карман, доставая плотный рулончик купюр. Еще одна вещь, потерявшая смысл. Видимо что-то в его внешнем виде, в движениях, будто сквозь толщу воды, останавливает людей, и рука мягко выскальзывает из захвата окостеневших пальцев, отодвигая раскрасневшуюся девицу, а парень просто идет вперед. Переставлять ноги, оказывается, не так то просто. Приходится тратить все оставшиеся силы на то, чтобы просто покинуть клуб и глотнуть свежего воздуха.
— Садись, Паша.
Знакомый голос вторгается в благословенную тишину и та разлетается в клочья, разом обрушивая множество звуков. Голову поворачивать смысла нет, он и так уж знает, что его ждет. Господи, какой бред.
— Ты же знаешь, что в этом нет смысла.
Тихие слова пресекают движение глаз в попытке оценить местность, но Павел и не думал бежать. Уже на все наплевать. Хуже того, что сделал он быть уже ничего не может. Малодушная мысль, что он в кой-то веки заслужил наказание, отзывается кривой ухмылкой на пересохших губах и Пестель поднимает голову к небу, выдыхая будто впервые с того момента, как оторвал взгляд от своего отражения. Чёрный бумер стоял там же, где он его и оставил, однако пополнился пассажирами. Заботливая рука младшего брата придерживала открытую дверь, пока сам он стоял прислонившись к металлу, скрывая сидящего за рулём безликого мордоворота. Смерив Бориса пустым взглядом, Пестель кивнул и сел на заднее сидение собственной тачки, наверное, впервые в жизни.
— О, ты в таком дерьме, — второй младший брат глумливо хихикает, развалившись в позе победителя рядом, смотрит презрительно, растягивая слова.
— Вов, хлебальничек завали, — Борис одергивает, не поворачивая головы, пока Павел просто молчит, глядя в окно.
— А чего завали-то? Сам-то не рад что-ли, что место любимого наследника походу сегодня станет вакантно?
— Если ты настолько тупой, что этому рад, я могу уступить тебе место в очереди.
— А что, я, возможно, воспользуюсь предложением, — дерзко вздернув нос, Владимир осклабился, высокомерно глянув на старших братьев, — Я уж точно справлюсь лучше вас. Отец меня всегда любил больше.
— То, что он тебя меньше пиздит, значит, что ему на тебя больше похуй, Вовочка, не обольщайся.
— Раб, довольный своим положением, вдвойне раб, — тихий голос Павла цитирует всплывшие в голове слова его именитого тезки, шелестит безжизненно опадающими листьями с той пресловутой метафорической березы, что явственно трещала, ломаясь.
— Тебе-то виднее, педрила.
— Так, останови тачку.
Выйдя посреди полосы, Борис обошел машину и, открыв дверь, положил ладонь на Володину шею, вытаскивая из салона.
— Ты чо охуел?
— Прогуляйся. Тебе полезно.
— Борец, ты чо, — мелкий гопарь хорохорился, пытаясь играть мускулами, стремился доказать в первую очередь самому себе свою крутость и важность, — За гомика вписываться что ли будешь? Сосете друг другу ночами поди?
Впечатав кулак брату под дых вместо ответа, Борис подтолкнул того к ограждению, убирая с дороги, и сел на заднее сидение, давая знак водиле продолжать движение. Даже не планируя встревать в "беседу" братьев, Паша повернул голову на шум, отрешенно думая, отчего все в их банде так начинают драку, но все же вновь отвернулся к окну, не желая никого видеть.
— Не стоило.
— Знаю, — тихие голоса практически не слышны в тишине салона, Боря отворачивается к своему окну, не в силах смотреть на подобие брата, замершее недвижной статуей, но все ж выдает обуревающие с головой чувства, гуляющими по лицу желваками, да трясущимся беспрестанно коленом.
— Сильно?
— Пиздец.
— Ясно.
Положив ладонь на ходящее ходуном колено, Паша сжал пальцы, пытаясь вселить в брата хотя бы чуточку спокойствия, и, посмотрев тому прямо в глаза, дернул плечом. Ну подумаешь, не первый раз же, чего ты разнервничался. Родившись погодками, они с детства были более дружны друг с другом, нежели с Вовкой, что будучи на пять лет младше, всегда обижался, что его не берут с собой во взрослые игры. Дурак, упивающийся своим положением, даже сейчас был отстранен в силу возраста и характера почти от всех дел, а потому, не зная ни черта из того, что происходило за закрытыми кабинетами, тачками, душами, вечно лез на рожон, мечтая занять места вышестоящих в иерархии банды братьев. Борис же прекрасно отдавал себе отчет о последствиях своих действий, но плыл по течению, заискивая и обходясь малой кровью. По молодости они понимали друг друга без слов, и хотя с годами отдалялись все дальше, но все еще зачастую говорили обрывками фраз, отвечая еще до того, как был озвучен вопрос.
— Вот надо тебе его вечно провоцировать, да? — сорвавшись, Борис зарычал, косясь в сторону водилы и понижая голос.
— Не в этом дело, — рука скользнула безжизненно вниз, но парень поймал пальцы брата, сжимая и возвращая внимание отвернувшегося было Павла к себе, — В этот раз не в этом.
— Он знает.
— Я догадался.
— А этот твой..
— Все уже кончено. Просто забей.
— Ты в порядке?
— Нет.
— Мне жаль.
— Не надо.
Подъезжая к знакомому зданию, машина сбавила ход, и Борис, прикрыв на мгновенье глаза, снова сжал заледеневшие пальцы, перед тем как привычно запереть эмоции под замок, практически синхронно с братом надевая на лицо безразличную маску. В их семье по другому нельзя. Интересно, кто настучал отцу? Вряд ли Кротов все же осуществил свои угрозы. Он бы на такое не пошел. Темыч был смел на словах, однако, когда доходило до дела, предпочитал действовать не своими руками, но если проблема все-таки в фотках, то радовало хотя бы то, что на них был не Орлов.
— Борь, — уже положив руку на дверь, Пестель окликнул брата, смерив тяжелым взглядом, — Кто?
— Не знаю.
— Врешь.
Не ответив, Борис отвел глаза и вышел из машины, не оставляя Павлу иного выбора, как последовать следом. Отец поступил подло, послав за ним брата, знал, что его Паша не тронет, даже если решит выказать сопротивление. Происходящее казалось каким-то бредом укуренного сценариста дешовского студенческого кино, где проблемы притянуты за уши, а выкрученные на максимум эмоции никогда не попадают в тон повествования. Поцелуи с Колей, казалось, были не пару часов назад, а как минимум позавчера, но поднимаясь вновь на лифте до отцовского кабинета, Пестель не мог поверить, что всего одна ошибка запустила такую лавину событий, что грозила поглотить его целиком, погребая навеки. Впрочем, побои от отца все равно не смогут исправить того, что натворил он самолично, не смогут причинить больше боли, что вспыхивала напалмом в душе, стоило вспомнить пустые глаза Дениса и его тихий голос. Проще было ничего не чувствовать. Облизнув пересохшие губы, Паша прогнал малодушную мысль, что лучше бы он остался в том вакуумном пузыре, блокирующем боль и окружающий мир, и, вскинув подбородок, шагнул в услужливо открытую дверь.
Массивное кресло, повернутое боком к окну, закрывало лицо отца, что задумчиво смотрел на ночной город, сжимая в руке стакан с виски. Палец неторопливо скользил по кромке, срывая мелодичные стоны — единственный звук в кабинете. Никто не произносил ни слова, хоть в комнате было довольно много народа. Смотреть по сторонам ниже Пашкиного достоинства, и он не удостаивает никого даже взглядом. Какая собственно разница, кто все эти люди, ведь все равно за него никто не заступится. Пестель не был уверен, что все присутствующие в курсе причин отцовского гнева, да впрочем он и сам не до конца понимал, на что в этот раз вызверился отец. На его связь с мужчиной или на поцелуи конкретно с Романовым? Встав практически на тоже самое место, что и днем, Павел замер, стараясь придать лицу скучающее выражение, и глубоко засунул предательски дрожащие пальцы в передние карманы джинсов. Прошло пару минут, но ничего не происходило, и тогда парень нетерпеливо вздохнул, поджимая недовольно губы.
— Будем дальше изображать показушный театр или уже перейдешь к делу, дашь мне по лицу в очередной раз и закончим на сегодня?
Палец на бокале, замерев на мгновение, оторвался от хрустального края, приподнимаясь, и мужики так же молча, отделившись от стен, покинули кабинет, оставляя вновь отца с сыном наедине, но в этот раз Борис решил задержаться, закрыв створки двери изнутри, и замер, потупив взгляд.
— Я вот все не пойму, Павлуша, что же я сделал не так? — тихий голос отца режет по нервам сильнее ожидаемых криков. Пестель вздрагивает, как от удара кнутом, сглатывая подпрыгнувшее к горлу сердце.
— Боюсь, список будет чересчур длинным, а я как-то знаешь ли подустал за сегодня, — подавляя дрожь в голосе, Паша старался разжечь в душе огонь злости на батю, но злился только лишь на себя и на свою трусость.
— Все дерзишь, — покачав головой, Иван Борисович повернулся, наконец, смеряя сына пылающим ненавистью взглядом, — Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, как сильно позоришь семью? Как ты позоришь меня?!
— Ты сказал, помнится, что тебе все равно, как я решу проблему, — скорее ощутив, чем услышав, то как резко втянул носом воздух стоящий позади брат, Паша вытащил руки из карманов, складывая на груди в жалкой попытке отгородиться от мира и ожесточившегося лица отца.
— Ты не оставляешь мне выбора, — встав со стула, Пестель подошел к сыну и, взяв его лицо обеими ладонями, наклонился, целуя в лоб, — Ничего, сынок, это лечится. Это просто такой период.
Не в силах пошевелиться, Павел смотрел на отца расширившимися глазами, не веря своим ушам, пока тот скользнул пальцами по волосам, приглаживая строптивые пряди, и, опустив руки на юношеские плечи, смахнул несуществующие пылинки с кожаной куртки.
— Я просто тебя разбаловал, в том моя вина. Ну, ничего, мы отвадим тебя от пидорских мыслей.
Окрикнув подчиненных, Иван Борисович развернул сына и, толкнув в спину, отошел обратно к столу, присаживаясь на край и доставая из узорного ящика сигару.
— Отец, — Борис шагнул было ближе, но осекся под гневным взглядом, отступая. Глаза метались между молча смотрящим в пол перед собой братом и обступающими его амбалами, лишь немногие из которых недоуменно переглядывались, ожидая приказа.
— Павлу Ивановичу тут стало весьма интересно изучить наше дело, так сказать, изнутри. Покажите ему, что мы делаем с теми, кто думает, что наши законы его не касаются, кто подводит нашу семью в угоду каким-то своим личным прихотям.
Не успел Пестель даже чиркнуть зажигалкой, как свора натренированных собак в человечьих обличьях накинулась на того, кто все еще был выше них, получая от процесса дополнительно удовольствие. Даже не думая сопротивляться, Паша согнулся пополам, стоило первому же кулаку тараном впиться ему в солнечное сплетение, вышибая из легких воздух, в который раз за этот день, и грузно рухнул на пол, как только по его затылку проехался чей-то локоть.
— Лицо ему целым оставьте, — небрежно бросив, бандит таки прикурил сигару и, равнодушно смотря на происходящее, выпустил в потолок струю сизого дыма.
Цепные псы рвали свернувшееся калачиком тело, обрушивая на провинившегося наследника тяжелые кулаки и отделанные металлом ботинки. Удары, сыпавшиеся со всех сторон, не давали времени сделать вдох, и легкие жгло от нехватки воздуха едва ли слабее, чем выла расцветающая гематомами кожа. Кое-как пытаясь защитить руками голову, Павел тонул в непрекращающейся агонии и колокольном звоне от очередной прилетевшего в ухо ноги. Болело везде и сразу, Паша терялся в пространстве, дергаясь всем телом все слабее, проваливаясь в спасительное небытие, когда нервы, достигнув пика, начали отключаться, не справляясь с нагрузкой. Главным казалось не концентрироваться на происходящем, отключиться от мира, не думая ни о чем, потерпеть ещё немного, пока не придет спасительная темнота небытия. И парень старался представить улыбающееся лицо Орлова, воспроизвести какие-то сцены перед внутренним взором увлажнившихся от слез глаз, но не мог даже этого.
Очередной чей-то ботинок наотмашь проходится по лицу, пробиваясь сквозь сжатые локти, отбрасывает на спину и Пестель успевает еще согнуться вновь от впечатанного в живот каблука, прежде чем снова звучит команда, на этот раз остановиться.
Все заканчивается так же резко, как началось, но парень все еще вздрагивает от каждого шороха, от вида проходящих мимо ботинок, стараясь не думать о том, что красные пятна на них это его собственная алая кровь. Надеется лишь, что сиплые хрипы, срывающиеся с окровавленного, не смотря на приказ, рта, не звучат слишком уж похоже на всхлипы.
В прочем какая действительно разница. Ему теперь падать по социальной лестнице банды ниже уже просто некуда. Володя всем растрезвонит истинную причину побоев, а Пестель был уверен, что именно он влез в его комп и, заметив фотки, донес, и ни о каком наследовании речи уже не пойдет никогда. Но радости от упавшего с плеч бремени не приходит.
— Ну что все еще нравятся мужики, Павлуш? — присев рядом на корточки, Иван мазнул пальцами по лицу, приподнимая за подбородок, чтобы всмотреться в глаза, — Не бойся, сынок, папа рядом. Мы вылечим тебя, вытравим из тебя эту блажь.
— Болен здесь только ты.
Кровь пузырится на губах, разлетаясь мелкими брызгами, оседает крапинками на белоснежной отцовской рубашке, и тот отпускает резко, удерживающие голову на весу пальцы, брезгливо отшатываясь. А Павел заходится кашлем, со стоном подтягивая не слушающиеся руки, чтобы обхватить многострадальный затылок приложившийся снова об пол.
— Неблагодарный щенок, — выпрямившись, мужчина посмотрел на отвернувшегося к стене второго сына, что мелко дрожал, обхватив себя руками, и разочарованно сплюнул, — Не такими слабаками я вас растил. Время делать выбор, Павлуша. Либо ты задавишь в себе пидораса и принесешь мне голову Романова в доказательство, либо я сам разберусь с этой проблемой и мои методы тебе не понравятся. Не думай, что сегодня я был с тобой строг. Вы еще оба не знаете, что значит строгость.
Удар дорого ботинка прервал попытку строптивого отпрыска опять возразить. Паша дернулся в последний раз и погрузился в желанное небытие, уплывая во тьму, вспыхивающую лицами двух мужчин, что всего за один день изменили все.
