— Тихон! — крикнув в приоткрытую дверь, Павел бросил на стол перо, срывая свое раздражение. Мерзкая чернильная клякса плюхнулась на бумаги, в которые полковник вот уже битый час пытался излить свои мысли, и  уродливым пятном разлилась поверх расписанных слов. Извилистый почерк ровными строками вещал совсем не о том, что хотелось сказать офицеру, оставаясь в рамках дозволенного этикета.
Как передать словами свою тоску по сестринским объятиям? Как выразить свою любовь к рукам дражайшей матушки после столь длительной разлуки? Сидя в заснеженном Тульчине вот уже пару месяцев, Павел Иванович изрядно тосковал, скованный опостылевшими мирскими обязанностями полковника и адъютанта, привязанный делами общества к делу революции, которое не развивалось. Все ему нынче было не в радость. Хотелось вырваться из душных казарм, оторваться от бесконечных тревог и треволнений и подышать свежим воздухом. Без вездесущего запаха лошадей, потеющих в зимней амуниции солдат, кислого дыхания Русланова, повадившегося подхалимничать и панибратствовать в тщетной надежде заслужить благосклонное к себе отношение.
Осторожно, кончиками растопыренных пальцев Павел провел по бумаге, сминая испачканное письмо в неприглядный комок, и бросил его в стоящую подле стола урну. Нежные слова к родителям и сестре не шли в переполненную тяжелыми мыслями голову, испуганно прячась в темных закоулках разума. Дело революции снова терзало полковника. Дело его жизни, которое он клялся защищать и отстаивать до самой своей кончины, спустя годы уже не казалось ему таким правильным и единственно верным. Нет, он не отказывался от своих идеалов, истинно веруя в светлое будущее для России и необходимость перемен, но изменения давались так трудно, так неумолимо медленно, что порой казалось, что и вовсе вся их затея обречена на провал. Людские умы не желали меняться и сворачивать с проторенной колеи привычного уклада, но, не вспахав поле, свежие семена не посадить. Ему просто надо было найти способ вспахать это поле наиболее результативным способом.
— Звали, милсдарь? — заглянув в комнату, служка замер на пороге, отвлекая от раздумий. Повернувшись к дверям, Павел Иванович задумчиво уставился на вошедшего мужчину, будто бы позабыв, зачем звал. Вот как донести до этого простого мужика необходимость азов образования и высокий полет его мыслей и планов относительно государства?
— Да, Тихон, звал, — вернув взгляд к рабочему столу, Пестель рассеянно вернул писчее перо в лоно чернильницы, закрывая крышку, — Вели запрячь мне сани. Мне надобно отъехать на несколько дней.
— Прикажете позвать денщика?
— Да, попроси Савенко зайти, благодарю.
Внезапное решение яркой свечой разгорелось в уме, придя неизвестно откуда. Посеревшие глаза пробежались по убранству горницы, силясь понять, что натолкнуло на эту прихоть, но не нашли ничего, что могло сподвигнуть на внезапный визит к Трубецкому. Мысли полковника в последнее время метались, подчиняясь хаосу и разложению, сопутствующему смене времени года. Пестель то тосковал, то серчал, больше на самого себя, то вновь ударялся горячо убеждать ближайших сторонников в истинности их общего дела. Взгляд сам собой упал на стоящие на столике в углу иконы. Как давно он ходил в дом Божий? Как давно исповедовал свою грешную душу? Встав, полковник подошел к иконам и, несколько смутившись, перекрестился, прежде чем взять в руки одну из расписанных ликами святых деревянных дощечек. Суровые глаза его святого смотрели, казалось, в самую душу.  Апостол язычников, воинствующий апостол. Насмешка ли судьбы али длань провидения руководила помыслами родителей и попа, назвавших при крещении сына в честь первоверховного апостола, что начинал свой путь с гонений, с арестов и противостояния учению сына божьего. Не повторяет ли Павел его путь, противясь воле помазанника божьего, восседающего на престоле? Или его тоже распнут подобно этому Павлу на площади? Хотя ежели и его дело продолжится и будет жить в веках, значит, все было не так уж и зря….
— Ну и куда тебя опять нелегкая понесла? — прислонившись плечом к дверному косяку в одной рубахе, Савенко непринужденно вгрызался в яблоко, напустив на лицо свое излюбленно-ехидное выражение.
— Мне надобно отлучиться на время, — ухмыльнувшись, Пестель вернул икону на место и развернулся на каблуках, окидывая помощника скептическим взглядом, — И вот на тебя я собирался оставить свой полк? Мы обречены.
— Да дрова я колол, не серчай, — метким броском огрызок умостился прямо поверх испорченного письма, тогда как сам денщик вальяжно прошелся по кабинету, заваливаясь в кресло, — Я ж как услышал, что меня просит сам командир, так от чести такой все побросал и поспешил явиться пред очи твои начальственные поскорее.
— Шут гороховый, — беззлобно цыкнув языком, Павел вернулся к столу, вновь доставая перо и чистый лист, — Я вернусь самое позднее через дюжину дней. Напишу тебе список покупок, которые я планировал приобрести в грядущую среду. Съездишь на базар сам, или пошли Кузьменко. И я жду письма из Одессы и Новограда. Ежели посыльный приедет к моему возвращению, вели обождать. Ну а коли на днях, так накорми и отпусти его с Богом.
— А этому что передать?
— "Этот" все еще выше тебя по званию, Степан, прояви уважение.
Презрительное фырканье вместо ответа вызвало новую ухмылку на лице тоскующего офицера, и Павел Иванович покачал головой, но промолчал, пока присыпал указания песком поверх чернил. Отложив лист с покупками, полковник быстро набросал короткое письмо заместителю своему и ближайшим товарищам, с которыми уславливался встретиться накануне вечером за легкой беседой.
— Что меж вами приключилось, ты мне, наконец, расскажешь? Ваша ссора с Аркадием Ивановичем переходит уже все границы.
— Да не нравится он мне, я тебе говорил, — отмахнувшись, Савенко легко поднялся и протянул руку за сложенными листками с указаниями, — Пустое это все, не бери на ум нашу размолвку, но помяни мое слово, Паша, Майборода и тебя доведет до белого каления в один неминуемо темный день.
— Ты к нему не справедлив, Степа, но дело твое, коли ты не желаешь помощи от меня в деле вашего примирения, то мне остается только умыть руки.
— Куда едешь-то не сказал, — упрятав бумажку за пазуху, мужчина вышел в коридор и, обождав пока Пестель переоденется в выходной мундир, снял с крючка пальто, помогая товарищу облачиться. Сильные руки прошлись по плечам, выравнивая ткань и стряхивая невидимые пылинки.
— Князь Трубецкой расквартирован с недавних пор в Киеве и пригласил меня разделить с ним первую весеннюю охоту, да и дела еще есть иные.
— Ну да, ты же у нас известный охотник, — хмыкнув, Савенко подал перчатки, оставаясь невозмутимым под испепеляющим взглядом товарища.
— Тебе нравится испытывать мою благосклонность, Степан, — натянув замшевые перчатки на пальцы, Пестель ткнул одним в грудь помощника, подступая ближе, — но не рекомендую тебе переступать границы. А не то доведешь меня, отдам в услужение Аркадию Ивановичу.
— Какие мы сегодня грозные, — старательно сдерживая улыбку, мужчина отдал честь и хлопнул друга по плечу, открывая дверь, — Ты давай поспеши, куда там собрался, пока все не растаяло, и дороги не превратились в кашу.

Сев в сани и оставшись наедине с дорогой и молчаливым извозчиком, меланхолия набросилась на военного с новой силой. Зима отступала, неохотно сдавая позиции солнцу и приходящей весне. С крыш уже начинало покапывать, а птичие песни звучали все оживленней и чаще. Но, хвала Господу, дороги еще не развезло и двойка крепких рысаков уверенно тянула легкие сани, вдоль бесконечно белых полей и лесов. Пряча ладони в рукавах, Пестель смотрел на мельтешащие стволы голых берез, перебирая в уме воспоминания и горестные мысли, нанизая их словно бусины на тонкую нить своей вялотекущей жизни. Разве может он преуспеть в задуманном деле, когда не преуспел ни в одном предыдущем? Первый же военный поход кончился страшным ранением. Попытка жениться провалилась в зародыше. А сколько раз ему отказывали в чине и того не счесть. Может, стоит оставить вольные мысли, оставить военную карьеру, да удалиться в монастырь? Читать до конца жизни книги, да предаваться эпистолярному жанру, ведя жизнь исключительно обыкновенную и простую, а оттого кажущуюся такой заманчивой.
— Что-то вы, барин, совсем загрустили. Ажмо лицом посерели. Али худо вам, благородие? — сменив лошадей и отобедав на постоялом дворе, мужчины вновь продолжили путь, планируя покрыть необходимые 250 верст за пару дней.
— Будьте покойны, я совершенно здоров. Это все погоды нынешние. Они ввергают меня в уныние.
— Ну тут обождать надо, господин, скоро снег-то сойдет, листочки зазеленеют и желание жить ко всему возратится.
— Дай-то Бог, любезнейший, дай-то Бог.
Визит к Трубецкому, совершенно спонтанный, казался сейчас именно тем глотком свежего воздуха, которого так не хватало. Потерянной деталью мозаики, что поломалась, рассыпавшись по ковру, а обратно складываться никак не желала. Павлу срочно требовалось с кем-то поговорить. С кем-то кому он доверяет, кто понимает его, кто-то близкий ему по духу и по суждению. Ну, или, по крайней мере, когда-то им был. Сергей, правда, приглашал его навестить в их с супругой поместье, пока дела службы требовали его нахождения в Малороссии, но Пестель не был уверен, что это приглашение не было продиктовано простой вежливостью, а потому оттягивал сей визит, как мог.
Когда-то они были близки, считали друг друга лучшими друзьями, больше чем друзьями, даже больше, чем братьями, но жизнь-злодейка и тут посмеялась, разведя их по разные стороны всех возможных баррикад. Названные братья перестали обращаться друг к другу по имени, перейдя на официальный тон, а лучшие друзья долгие годы избегали личностных встреч, храня в душе багаж накопленных взаимных обид.
— Как глупо-то все приключилось…
— Что, барин?
— Нет-нет, ничего. Это я мыслю вслух.
Махнув рукой извозчику, указывая отвернуться и следить за дорогой, Павел Иванович провел рукой по лицу, сетуя на себя, что позволил себе окунуться в болото тоски, которая не пристала офицеру его положения, и достал из саквояжа книгу, рассчитывая отвлечься в чтении на остаток дороги.
Весь следующий день проведенный в санях мчащихся вдоль все того же унылого пейзажа, ничуть не улучшили настроение полковника, все больше хмурящегося и взирающего на мир исподлобья. Тоска уходила, уступая место усталости и раздражению. Зачем он вообще к нему поехал? Разве можно предложить, что он, Павел Пестель, будет плакаться Трубецкому о своих надтреснутых помыслах и идеалах? Да он его засмеет. Если вообще не погонит прям от порога. Хотя это вряд ли, все же честь обязывает принять и предложить гостю остаться на ночь, но ведь они опять поругаются. Как пить дать, сцепятся снова, как два упертых барана, и разругаются, як постоянно бывало в последние годы.
— Долга ли еще дорога, любезнейший?
— Дык к вечеру уже и прибудем.
— К вечеру….
Поворачивать обратно уже не было никакого смысла. И лошадям, и людям требовался отдых, горячая еда и, желательно, теплая ванна. Скрипнув зубами, Пестель поплотнее закутался в пальто. Солнце, царствующее на небосклоне вчера и пригревающее весь путь, сегодня пряталось за облаками, как дебютантка за спиной матери на своем первом балу. Воздух облеплял, как мокрое платье, пробираясь ледяными ладошками под воротник и в штанины, выстуживая старые раны, что начинали ныть от долго сидения в одной позе и промозглого ветра.  А ведь мог сейчас играть в карты с Савенко, Майборода и Лорелом. Николай бы вновь отпускал свои пылкие комментарии,  неизменно проигрывая каждый кон, а Степан бы шутил, передразнивая так не полюбившегося ему Аркашу. В руке был бы бокал вина, а спину грел бы костер в очаге. Простая жизнь без интриг, уловок и тайн. Смог бы он жить такой простой жизнью, какой жаждал в минуты черной тоски, которую видел для себя после всего, или это все было блажью усталого от однообразия и затянувшейся зимы разума? Разве бы смог он действительно бросить все и принять постриг, после всего, что уже сделал, что еще должен сделать? Немыслимо. Бог его не простит, вот уж точно.
Небольшая усадьба на пять-шесть комнат призывно горела огнями зажженных окон, когда лошади, недовольно фыркая с долгой дороги, наконец, остановились у входа. Сойдя на землю, Павел повел коленом, разминая когда-то раненную ногу, что уже отчетливо ныла, требуя тепла и покоя, и поднялся по ступеням к приветственно открытой двери.
— Хозяева дома?
— Их Сиятельства в малой гостиной, готовятся к ужину. Вас ожидают?
— Нет, но передай, что приехал Пестель ответить визитом на приглашение.
Оббив с сапог снег, Павел Иванович позволил слуге помочь снять пальто и, не дожидаясь приглашения, прошел в ближайшую комнату следом за удалившимся мажордомом.
— Павел Иванович, — выплыв из дверей на противоположной стороне комнаты, княжна расплылась в дежурной улыбке, подавая руку для поцелуя, — Какой сюрприз.
— Екатерина Ивановна, — щелкнув каблуками, Пестель согнулся, касаясь губами кончиков пальцев, но не отпустил руки, легко удерживая, — Покорнейше прошу простить мой внезапный визит. Я был тут неподалеку и не смог отказать себе в удовольствии видеть вас. Смею ли я надеяться на Ваше снисхождение и благосклонное отношение к столь позднему гостю?
— Полноте, Павел Иванович, — накрыв его пальцы второй ладошкой, женщина улыбнулась светлой улыбкой, — Вы давний друг и Вам всегда безмерно рады в этом доме. Вы же окажете мне радость, оставшись на ужин и на ночлег?
— Почту за честь разделить с Вами кров и пищу, моя драгоценная Екатерина Ивановна, коли это так же не стеснит и не опечалит Сергея Петровича.

Улыбка на лице вышедшего Трубецкого согревала настороженно замершее в ожидании очередной ссоры сердце. Даст Бог, обойдется все в этот раз, без посторонних приспешников, вливающих в уши хульные мысли, без нагнетателей и  любителей громких речей. Ведь было когда-то меж офицерами полнейшее понимание и доверие, не могло же оно все раствориться в бурных водах бегущего времени.
— Отрадно видеть вас, князь, в добром здравии, — обняв в ответ, Павел хлопнул два раза рукой по спине Сергея Петровича, улыбаясь в ответ чуть дольше товарища, хотя улыбка сникла и на его лице, стоило полковнику перемениться разительно в настроении.
Скептически приподняв бровь, мужчина скользнул взглядом по сложенным на груди руках и, поджав губы, отошел к камину. На что он вообще рассчитывал, срываясь в эту поездку? В прочем, он ожидать мог и худшего.
— Разве что-то должно всенепременно случиться, чтобы я захотел нанести визит старому другу? — Пестель протянул к огню руки, обернув голову через плечо, — Ты приглашал в январе, вот я, наконец, нашел свободное время. Я могу завтра же и уехать, если на то твоя воля и это было лишь приглашение для соблюдения вежливости.
Незаметно для самого себя, перейдя вновь на "ты", Павел осекся к концу фразы, поймав себя на фамильярстве, и, развернувшись, склонил голову, признавая оплошность.
— Прошу простить мой фривольный тон, Сергей Петрович. Дорога была долгая, я невольно забылся.
— Господа, пойдемте ужинать. Павел Иванович, сделаете мне честь?
Подняв голову, Паша наткнулся на прямой взгляд голубых глаз, однако свои отводить не стал, открыто и устало смотря в ответ. Перспектива душевного разговора таяла на глазах, подобно начинающейся за окном капели. Определенно стоило завтра же отбыть восвояси, зарекаясь впредь поддаваться спонтанным решениям. Своевременное появление княжны избавило от необходимости продолжать разговор и полковник, оторвав взгляд от мужчины, натянул на лицо радушную маску.
— Это вы окажете мне честь, Екатерина Ивановна,  — улыбнувшись, Пестель подал женщине руку, умещая ее маленькую ладошку на сгибе локтя, и направился вглубь дома, позволяя направлять себя, — Как поживают ваши родители?
— Благодарю, все живы здоровы, — осекшись на полуслове, Трубецкая бросила быстрый взгляд через плечо на мужа и торопливо добавила, — Papa разве что слегка захворал, но, Бог даст, это быстро пройдет. А как продвигается ваша служба?
Светские беседы ни о чем перемежались историями про общих знакомых, сопровождаясь нехитрой трапезой, не ждавших гостей хозяев. Хотя домашняя кухня была в разы лучше привычного полкового провианта, но Павел вяло ковырял ногу запеченной индейки, прикрывая отсутствующий аппетит разговорами. Все свое внимание уделяя лишь Екатерине, мужчина всячески избегал соприкасаться глазами с хозяином дома, но все же изредка украдкой скользил взглядом вдоль стола, не поднимаяь в прочем выше пуговиц на жилете и тут же поспешно возвращаясь к улыбающейся княжне.
— Софьюшка, сестрица моя младшая, давеча интересовалась за ваше благополучие, Павел Иванович, — игриво стрельнув глазами, Трубецкая приглушила улыбку душистым чаем из фарфоровой кружечки такой толщины, что еще чуть-чуть и чашку можно было считать прозрачной, — Вы не думали подобрать себе подходящую партию?
— Передавайте Софье Ивановне мои пламенные приветы и пожелания доброго здравия и всяческого счастия, но, боюсь, я и женитьба вещи не совместимые.
— Отчего ж? У вас есть имя, достаток, земли. Вы видный жених и мужчина. Не поверю, что любовь никогда не трогала ваше сердце. Я знаю, что оно куда мягче, чем вы пытаетесь показать.
— Ваше Сиятельство видит меня насквозь, — склонив голову в легком поклоне, Павел повернул кружку на блюдце, выравнивая ручку относительно линии края стола, — Отчего ж не трогала. Я бывал влюблен. Пару раз, — отхлебнув чая, Пестель скользнул взглядом под прикрытием чашки по лицам собравшихся и осторожно вернул хрупкий предмет на место, — Но все мои помыслы сейчас об армии и России. Может быть позже.
Двери личного кабинета Сергей Петровича рассекли течение вечера напополам, оставляя мужчин наедине. Расстегнув опостылевший мундир, Пестель бросил его на спинку высокого кресла, оставаясь в одной рубашке, и медленно прошел вдоль полок с книгами. Кончики пальцев скользили по корешкам книг, подмечая названия и авторов. Греки перемежались с французами, оттеняясь немцами и даже парой трактатов на русском. Приятно было подмечать названия прочитанных книг, Павел даже подумал, что интересно было бы узнать мнение князя по парочке из них, но осадил себя, так и не задав вопроса. Зачем спрашивать, если знаешь ответ? Их мнения, наверняка, разойдутся, а если и нет, то все равно ни один не покажет другому, что в тайне согласен, следуя проторенной за последние годы колее их отношений. Кривой и неправильной, явно свернувшей с истинного пути дороге, которой, по крайней мере, Пестель был совершенно не рад и не удовлетворен.
— Мы можем не говорить сегодня о подготовке, да и о революции в целом? — достав одну книгу, полковник пролистал шуршащие страницы, всматриваясь в вязь французского текста, и, хмыкнув, вернул на место, принимая бокал из рук Трубецкого, — Премного благодарю.
Янтарная жидкость играла коньячными гранями в свете единственного канделябра, стоящего на столе. Утопая в полумраке, кабинет скрывал углы и лица в тенях, стоило чуть отвернуть голову от свечей. Отойдя к окну, Пестель отодвинул занавеску и всмотрелся в ночной пейзаж. Тучи, что еще днем затянули небосвод, плыли теперь рваными облаками, все еще закрывая собой звезды, но не пряча полностью от глаз небо. Вот бы можно было так же разогнать нависшие тучи разногласий и споров, чтобы вновь насладиться дружбой и пониманием, какое было меж офицерами раньше. Сделав глоток, мужчина отодвинул штору и присел на край подоконника, поставив бокал рядом.
— Признаюсь честно, я не знаю, зачем я здесь. Сидел с утра, писал письма к дому и вдруг понял, — неоднозначно махнув рукой, Павел вновь взял бокал и какое-то время всматривался в его нутро, неторопливо покачивая, но потом все же поднял взгляд потемневших глаз, — Мы же были близки когда-то. Мне, полагаю, не достает нашей дружбы, — пригубив обжигающий нёбо напиток, офицер облизнул горечь с губ и, сильно понизив тон все же добавил, — Мне, полагаю, не достает тебя.

Слова Сергея острыми кинжалами врезались в самое сердце, оставляя маленькие, но кровоточащие ранки на ускоряющей темп упрямой мышце. Паша хотел что-то сказать, возразить, остановить поток жаркой речи, но лишь смотрел в тягучую жидкость, усилием воли заставляя себя не сжимать все сильнее побелевшие пальцы на тонком стекле.
Столько было за эти годы меж ними ссор и размолвок, от крупных до совсем пустяковых, что, подобно горной лавине, щедро валились непрекращающимся потоком на головы офицеров. Они отвлекали, уводили мужчин все дальше от истинной причины их отдаления, прятали за собой малодушие, трусость и страх. В какой-то момент Пестель даже стал забывать, почему все пошло не так. Начинало казаться, что так было всегда, что имя Сережи всегда следовало исключительно с отчеством и приставкой князь. Будто не было перед этим восьми лет нежной дружбы. Но слушая отповедь Трубецкого, Павел Иванович вспоминал его совсем не таким, каким тот представлял себя в его глазах. Он еще мог найти в закоулках памяти, того веселого парня, что бесстрашно бросался на французов в двенадцатом году, того отчаянного спорщика с горящими глазами, что мог в разгар дебатов расхохотаться в лицо, подметив нелепицу, и, сбить накал ссоры, ведь противиться его заразительной энергии всегда было положительно невозможно. Помнил разгульное веселье и затяжные разговоры обо всем на свете. Помнил шалости и проказы, вечные дружеские подколки и серьезный взгляд, когда необходимо было дружеское плечо, трезвый ум и терпеливые уши.
Вечно увлекающийся чем-то, Пестель погружался в новое дело с головой, переставая замечать все вокруг. Ставил себе амбициозные цели, в надежде то возвыситься над репутацией и долгами отца, то преобразовать Россию, и всего себя отдавал намеченной цели, а потому до последнего оставался слеп. Никогда не интересуясь ни барышнями, ни, прости Господи, сослуживцами, Павел просто не замечал в силу своей натуры ни поспешно отведенных взглядов, ни неловкости, ни таящейся на дне голубых глаз печали. Сергей говорил, что все в порядке, и Пестель верил, отбрасывая все вопросы, идя рука об руку вместе на очередную войну, в очередную тайную ложу, на очередной бал и в светлое будущее.
Какими же глупыми идеалистами они были. Слова Трубецкого вбивали вновь вспыхнувшее чувство вины судейским молотком на скамью подсудимого, вынуждали закрыть глаза, поджимая начавшую подрагивать губу. Он не хотел. Не рассчитывал, что брошенные в гневе слова станут последними, что они скажут друг другу еще как друзья, а не просто знакомые, связанные общим делом. Упоминание свадьбы режет затупившейся пилой по нервам, и Паша сглатывает образовавшийся в глотке ком. Ведь именно тогда все резко расклеилось и ухнуло в пропасть, что, как оказалось, всегда была между ними, но Павел отказывался ее замечать, пока не уперся в привычный потолок титулов и обязанностей. Ревность и обида жирными росчерками чернил из страха и гнева перечеркивали восемь лет теплой дружбы, возводя последствия всего одной ошибки до неимоверных высот. Ошибкой был даже не их поступок, а взаимное нежелание наступать на горло гордыне и идти на примирение первым.
Слишком большой глоток крепкого алкоголя разодрал горло, и Паша поморщился, медленно выдыхая пары и нервозность. Градус беседы взлетел выше, чем у предложенного коньяка, выбивая почву из-под сделавшихся ватными ног. Да, он хотел поговорить с кем-то близким, хотел обсудить разногласия и, возможно, решить некоторые из них. Хотел, но до самого конца не верил, что это удастся, и был совершенно не готов к тому, что Сергей самолично пустится с места в галоп, озвучивая все, что замалчивалось годами. Трубецкой прав, они оба не остались такими же, какие были когда-то, меняясь с годами, прогибаясь под тяжестью службы, обтачивая углы бурным течением набирающей обороты реки жизни, но у Пестеля оставалась еще надежда, что натуру человеческую не изменить. Где-то внутри, он  все еще ощущал себя тем бесшабашным прапорщиком, распевающим скабрезные песенки на мостовых Парижа в обнимку с другом. И неимоверно скучал по тем временам, по Сергею, по той версии самого себя, что не несла этот неподъемный груз ответственности и не успела еще зачерстветь и покрыться броней отстраненного высокомерия.
Повисшая тишина звенела, вторя завывающему ветру за окном. Павел открыл было рот, но дар оратора, которым по мнению членов общества был ему присущ, изменил офицеру. Слова не шли, увязая в привычной колее пассивной агрессии. Хотелось сказать что-то утешительное, мягко оспорить сказанное пылким тоном, но на язык просились лишь язвительные подколки. Огрызаться проще, чем раскрывать другу душу, срывая годами утаиваемые покровы, но Пестель сдерживается, заталкивает колкости обратно в горло еще одним большим глотком, опустошая бокал. А Сергей между тем вновь говорит. Говорит именно то, что Паша больше всего боялся услышать, в какой-то мере даже больше, чем отказ примириться. Дрожит знакомый до боли голос, пока сильные пальцы впиваются в лак дубовой столешницы, и Паша переводит стремительно взгляд в потолок, не в силах смотреть на согнутую спину друга.
Он тоже устал. Устал бороться против системы, устал плыть в одиночку против течения, подозревая всех вокруг в корыстных целях, устал пытаться прыгнуть выше своей головы. Дурное предчувствие горького рока преследовало все чаще, отрывало от дел, накрывая внезапной тревожности и вынуждая оглядываться через плечо в ожиданье беды. Не за этим ли он приехал? Что бы исправить в жизни хоть что-то, что еще можно исправить, добавить светлых тонов в сгущающиеся над головой тучи?
Привычки требовали согласиться и оборвать смущающий диалог, удаляясь в покои, чтобы назавтра же отбыть до Тульчина. Так было бы проще, но они уже пару раз сворачивали на дорогу простого пути, и к чему это привело? Не говоря ни слова, Пестель встал с подоконника и неторопливо подошел, отставив пустой бокал к графину. В темноте слабоосвещенной комнаты совершенно не видно радужек на глазах, ведь зрачки поглотили все, смешивая черноту двух отдалившихся душ с извечными тенями в углах. Положив одну руку полковнику на плечо, Павел Иванович потянул того на себя, скользнув второй вдоль талии, и крепко обнял, сведя обе руки в районе лопаток.
— Прости.
Такой простой жест — дружеское объятие. Когда-то они делали это все время, отмечая победы или просто радуясь мелочам. Приобнимали за плечи во время гулянок, в шутку боролись или стискивали медвежьей хваткой после долгой разлуки по долгу службы. Эта традиция так же ушла в небытие, и сейчас, прижимая к груди Трубецкого, Пестель особенно остро осознавал, как же ему этого не хватало.
— Ты, может быть, и изменился, — повернув голову, Паша зарылся носом в темные волосы, втягивая практически позабытый запах, — но пахнешь ты точно так же. И ты не прав. Я помню тебя другим, я знаю тебя другим, совсем не тем, кем ты пытаешься себя сейчас показать, и мне недостает тебя в целом. Мы не обязаны соглашаться во всем. Никогда же не соглашались, но я так устал враждовать, — вплетая тихий голос в тишину кабинета, Павел продолжал удерживать Сергея, не ослабляя сжимающих его торс рук, — Сможешь ли ты простить меня? За те слова, что я тогда наговорил? За эти годы пустых конфронтаций?

Тепло его ладоней грело жарче, чем огонь в камине, проникало сквозь кожу, отапливая давно заледеневшее сердце. Еле слышный вздох облегчения вплелся в тишину кабинета, теряясь за приглушенными голосами. Как многое в жизни приходится скрывать, прятать за масками собственноручно вылепленных образов, по итогу тщетно пытаясь соответствовать самому себе, пока привычный и родной образ не оказывается тесной клеткой, что сдавливает тело и душу, мешая чему-то важному, тащит подобно камню на дно. Слова, застревая в горле, срываются с губ неохотно, теряются в завитках волос, ведь хочется сказать столько всего, но разум все равно привычно ощетинивается в ожидании какой-нибудь колкости в ответ или отказа. Взбрыкнувшая снова гордость возопила в очередной раз, что не пристало ему, Павлу Пестелю, бросаться в ноги бывшему другу, вымаливая прощения. Ведь не его вина в том, что Сергей вынудил его преступить законы Божьи, только лишь для того, чтобы потешиться перед венчанием. Не его вина, что он каким-то образом узнал о помолвке последним и в столь не подходящий момент. Отрицая свое отношение, принимая, как должное, не было его вины в том, что не смог совладать с потоком вспыхнувших чувств и эмоций. И точно не его вина в том, что был так откровенно, почти бесстыдно счастлив и открыт, и что счастье длилось столь мало, не выдержав напора воткнутого в сердце острия правды. Собрав пальцами ткань на спине полковника, мужчина  упрямо оставался на месте, игнорируя потуги въедливой совести. Лживая стерва выставляла все в черно-белом свете. Он тоже был виноват. В несдержанности, вспыльчивости, поспешности и гордыне. Его вина была в том, что он перекладывал годами ее вес с себя на того, кто вовсе не был тогда по другую сторону баррикад, а стоял рядом еще более разбитый и несчастный, не заслуживший ни одного из брошенных в гневе слов. Каждая встреча с Сергеем, что в одно мгновенье превратился из самого близкого человека в того, кому ты в лицо бросал, что было бы лучше, если бы вы не были никогда даже знакомы, взрезала нутро, вываливая наружу внутренности, что блестели в неверном свете свечей. Горячие плотные скрутки кишок полнились новыми обидами каждое собрание обществ, истекая алыми каплями надежды, что другой окажется умнее, поставит дружбу поверх раздора, но никто не делал шага вперед, лишь отдаляясь все дальше. Отвращение, сожаление, злость и обида боролись за право лидерства, пока мужчины учились скрывать ото всех шрамы расколовшейся дружбы и не состоявшейся связи, всё боле срастаясь с масками отрешенного безразличия. Все чаще спорили лишь ради самого спора, а не по существу, тщетно пытаясь вызвать былой отклик в черствеющих сердцах, или хотя бы вытеснить оттуда щемящую боль и разочарование в первую очередь в самих себе.
Поддавшись меланхолии и спонтанному желанию приехать сюда, Павел сознательно срывал вросшую в плоть маску, отдавая всего себя на откуп Сергею, что все же не оттолкнул, а, наоборот, с готовностью позволил привлечь себя ближе, обвивая руками в ответ и прижимая. Прикрыв глаза, мужчина сглотнул подступивший к горлу ком облегчения, растворяясь в позабытом чувстве покоя и благоденствия. Как же ему все же этого не хватало. Так бы и стоял до самой зари, впитывая всем телом чужое тепло и легкость свалившегося с плеч валуна.
Сергей говорит так же тихо, чувствуется грудью биение сердца, и хочется прервать поток слов, что отзываются в душе и болью, и радостью, но Паша все еще медлит, не решаясь прервать момент единения, пока все снова не сорвалось в ставшее привычным русло. Пальцы, касаясь лица, пускают по телу мелкую дрожь, и мужчина втягивает с трудом в раз потяжелевший воздух, не в силах оторваться от горящих напротив глаз. Мелькает в зелени взора тень позабытой тяги, сдобренная ностальгией. Сейчас бы податься немного вперед, касаясь губ поцелуем, отвечая его напору, как далекие пять лет назад. Дрогнувшее сердце пропускает удар, заходясь бешенным ритмом,  стоит Павлу поймать себя на крамольных мыслях. Разве этого он на самом деле хотел, когда ехал сюда вопреки всем законам логики и этикета? Этого ему на самом деле не хватало все эти годы? Привыкший быть честным с собой, Пестель метался по закоулкам разума, стучась в запертые двери подавленных чувств. Слишком многого он себе не позволял, отметал за ненадобностью, складывал в чуланы с пометкой "не время", да так и забывал, отдавая еще немного истинного себя в счет уплаты взноса за образ лидера революции, которым ныне уже тяготился, как узким в плечах мундиром.
Отступление Трубецкого выглядит, как побег, и Павел поджимает недовольно губы, отводя взгляд прочь, смешивая тьму души с темнотой по углам кабинета. Трус. Не в меру осторожный хитрец, как обычно, отдергивал руку от свечи, ещё до того, как успевал почувствовать жар пламени и боль. Сергей Петрович в своем репертуаре, дамы и господа. Еле заметно дернув в пренебрежении губой, Павел всматривался краем глаза в лицо, вещающего про охоту друга. Подбирая ключи к самой большой и заколоченной двери, полковник досадливо концентрировался на воротнике Трубецкого, стараясь вернуться к тому состоянию отрешенности и безразличия, что было его личиной многие годы. Хватался израненными пальцами за осколки разбитой маски, сдирая свеженарощённую кожу на зияющих ранах. Гордость кричала, что стоило бы отойти, окинув товарища равнодушным взглядом пустых глаз, отрешиться от трещавшей двери, за которой хранились старые чувства, но разбив раз маску, уже не собрать ее обратно из осколков. Пестель пытался, хмурился, боролся, тщетно силясь придать лицу выражение вежливого безразличия, но линия рта упрямо кривилась, повинуясь толчкам горячей крови, что гнало обнаженное сердце, требующее перемен. Нет уж. Он давно уже не тот восхищенный миром юнец, идущий на поводу у чужих желаний и амбиций, и не привык отказывать себе в том, чего жаждал. Одним размеренным шагом, Павел сократил расстояние, вновь оказываясь вплотную к Сергею. Правая рука скользнула под ухом к затылку, пока левая нырнула под полы фрака и огладила талию. Повинуясь порыву, мужчина привлек тело друга к груди, приникая к губам в поцелуе. Плевать, если оттолкнет или разозлится, нет больше желания участвовать в этой гонке, где сердце и разум носятся по одному и тому же бесконечному кругу в тщетной попытке угнаться друг за другом.
Проржавевший замок оглушительно треснул, выпуская запертые и задвинутые чувства, что вновь, подобно морской волне, накрыли полковника с головой, стоило губам соприкоснуться. Не углубляя поцелуй, Паша замер на мгновение, чувствуя, как его мир снова стремительно сужается до размеров одного человека, а сердце в груди заходится от разыгравшейся в раз тахикардии. Пламя эмоций, так испугавшее его когда-то, вспыхнуло с новой силой, делая втягиваемый с трудом воздух невыносимо горчим, срывалось с кончиков коснувшихся кожи пальцев колкими молниями, что струились по нервам, усиливая ощущения в разы. Запоздало пришла мысль о том, что он повторно совершает ту же ошибку, открывая Сергею душу, и вслед за эйфорией неизменно придет боль, если тот отстранится, только в этот раз все станет еще хуже. Однако резко выдохнув, Павел скользнул ладонью к загривку, впиваясь пальцами в напряженные мышцы, и прижался к мужчине всем телом, жадно впиваясь поцелуями в губы, пьянея от вкуса любовника смешанного с алкоголем. Мазнув по излишне закованной в слои одежды спине, пальцы вцепились в тонкий хлястик на жилете полковника, наматывая на кулак и вжимая его в позвоночник.

Остановившийся мир превращал замерших в нерешительности мужчин в подобие увековеченных в янтаре насекомых, где каждый боролся за право своей свободы против сковывающих предрассудков, но не во имя себя одного. Лед отчуждения в голубых озерах таял под жаром пламени, что плескалось в зеленых глазах, перетекало от одного к другому, между тяжелыми ударами заходящихся сердец. Несвойственная ни одному из мужчин нерешительность лишь на мгновенье выглянула из угла, покачав головой, и пропала, унося с собой все до одной мысли, что роились в голове полковника, стоило Сергею ответить на поцелуй. Не привыкшие отступать и уступать кому бы то ни было бремя власти, мужчины боролись друг с другом даже сейчас, скользя горячими ладонями по напряженным мышцам, сплетая языки и дыхание. Тягучего воздуха не хватало, легкие задыхались в духоте кабинета, заполняясь родным когда-то запахом до отказа, не в силах выдохнуть или  отдышаться, любовники цеплялись друг в друга, как в спасительный плот, стремительно несущийся к водовороту страсти. В тишине кабинета оглушительным грохотом двух сердец отмерялось потраченное за годы не нужной вражды время, секунда за каждый день. Бывшие друзья срывали наросты колючей брони, кусачими поцелуями избавляя друг друга от наветов и предубеждений. Сильные пальцы путались в складках бесконечных одежд, что лишь мешали, мучительно оттягивали момент, а так хотелось, наконец, ощутить любимое тело самыми кончиками пальцев, вдохнуть аромат разгоряченной желанием кожи. Возбуждение нарастало с каждым прерывистым вздохом, с каждым касанием настойчивых рук. Скользнув ладонью вдоль ребер, Павел огладил скованную воротом шею и, недовольно рыкнув, потянул чужой пиджак вниз, нетерпеливо стягивая его с плеч, но у князя на все, как обычно, было свое видение и планы.   Вновь отступив, Трубецкой в этот раз не отстранился, а, наоборот потянул на себя, разворачивая, прижимая к тяжелой столешнице, и Павлик явно начал понимать, что проигрывает бой за право контроля над ситуацией. Подчиняться и отпускать контроль страшно и больно. Павел хмурится мимолетно, резко вздыхая, но все же уступает, присаживаясь на край скрипнувшего стола, дозволяя нависать над собой, вынужденный приподнимать подбородок и тянуться к Сергею, будто испрашивая дозволения не прекращать эту мучительную пытку сладостью поцелуев.
Тихий звон бокалов вторгается в разум, но Паше плевать. Пусть горит хоть весь мир, лишь бы больше не ощущать этого тянущего чувства утраты, которое, он только сейчас осознавал, было с ним все эти годы. Разбитое пустое сердце по капле заполнялось вновь Его запахом, Его вкусом, и Павел протестующе тянется вслед, стоит князю слегка отстраниться. Что-то в Сережиных глазах останавливает, и Пестель заворожено замирает, впитывая жадным взглядом осоловевших глаз почерневшую голубизну очей напротив и яростно вздымающуюся в учащенном дыхании грудь. Один только вид Сергея отзывается в теле истомой, но ему этого мало. Он не рассчитывал ни на что, даже не думал, о подобном исходе своей поездки, но, подобно заплутавшему в пустыне путнику, бросался в обжигающие воды оазиса без оглядки, пытаясь напиться, насытиться за все те дни, что блуждал в одиночестве по пескам. Ему уже мало просто смотреть, и Паша тянет пальцами за рубашку, побуждая склониться. В неспешном прикосновении губ сквозят невыраженные чувства и ласка, и вновь сердце сжимается, заходясь в болезненном ритме, гонит по венам с трудом сдерживаемое желание.
— Оставь, — голос хрипит еле слышно, а голову ведет так, что мир расплывается перед глазами, но Павел аккуратно перехватывает руку Сергея, до того, как тот затушит последнюю свечу, и подносит к губам покрасневшую от огня ладонь, неотрывно смотря в глаза. Остаться совсем в темноте означало больше не видеть поддернутых страстью родных глаз, потерять из виду припухшие от поцелуев губы, и снова лишь представлять во тьме его образ, который и без того долгие месяцы после прошлого раза мелькал пред очами, стоило сомкнуть веки. Но реальный образ, хотя и куда соблазнительней любых фантазий, гораздо более жесток. Нежно, но настойчиво князь пресекал любые попытки активных действий, навязывая свои правила игры, лаской и прикосновениями выуживая из ослабевших пальцев привычные бразды правления. За каждый проигранный дюйм, князь щедро вознаграждал горячими прикосновениями, от которых вдоль позвоночника сбегали колкие молнии, прокладывал зубами и языком тонкий мостик над бездной утраченного доверия. Уверенно балансируя на этом мосту, Сережа вел за собой и Павла, то властно сжимая упрямую ладонь, то нежно поддерживая и направляя, стоило глянуть вниз и нерешительно замереть. И с каждым шагом становилось все проще. Чувственная пылкая взаимность превращалась в страстный напор, которому уже хотелось добровольно подчиниться, полностью отдаваясь на милость соперника. И Паша все же сдается, тихим стоном признавая свое поражение, упирается ладонями в стол, жадно хватая ртом обжигающий воздух.
Сильные пальцы одними подушечками проходят любовно вдоль позвоночника, меж остро выступивших лопаток, сминая напряженные плечи, пресекают вновь попытку завести руку за спину и прикоснуться, почувствовать вновь жар желанного тела. Паша рычит протестующее, шепчет что-то распалено-нетерпеливое, но вновь сдается под непреклонной волей, а князь повторяет путь, но уже губами, покрывая податливое тело поцелуями, укусами, засосами, оставляя свои картины на его плече. Поцелуи становятся лишь бесстыднее, горячее, заставляя мужчину выгибаться навстречу, желая ощутить язык, губы острее, ближе, под самой кожей, где-то внутри скрученного от желания тела.
Одинокая свеча чадила, бросая длинные тени на стены погруженного в полумрак кабинета. Где-то этажом выше, покачивая домашней туфлей на кончиках пальцев, Екатерина читала возле камина, сжимая тонкими пальцами потрепанный томик Шекспира. Млела над строками о любви, оглаживая трепетно вздымающуюся грудь, тоскливо думая, что так бывает лишь в книгах, не сознавая, что под ее ногами в кабинете супруга, две души подписывали друг другу смертный приговор. Первый раз пять лет назад был неожиданным для них обоих, продиктован отчаянием и треснувшей волей юнцов. Сейчас же мужчины полностью сознавали последствия своих действий и, отдышавшись, сползли оба на пол, привалившись спинами к прохладной стенке стола. Не было меж любовниками неловкости, словно вернулись те времена, когда они заканчивали друг за другом фразы, естественным образом составляя единое целое, как друзья и родственные друг другу души. Каждый думал о своем, взвешивая последствия и перспективы, но когда их головы повернулись, практически синхронно, не было ни в голубых, ни в зеленых глазах ни капли сожаления или тревоги. Улыбнувшись, Паша дотянулся до губ, касаясь их ласковым поцелуем, и отчаянно зевнул, уронив голову на плечо князя.
— Очень тебя прошу, скажи, что  комната, которую ты помянул, не на втором этаже. Я слишком устал для лестниц и коридоров.