1. Имя Фамилия, прозвища Кристиано Сантини
2. Возраст 38 лет
3. Должность/роль карабинер, майор, Директорат «антимафия», крыса Висконти
4. Внешность
Имя прототипа: Til Schweiger
Рост: 190
Вес: 80
Телосложение/уровень физической подготовки: спортивное. По долгу службы, да и просто для себя занимается регулярно, держа себя в форме
Цвет волос: русые
Цвет глаз: серые
Особые приметы: шрам на левой груди и под лопаткой
5. Биография
Границы только в твоей голове! Все люди равны перед Богом и рождаются с одинаковым набором возможностей! Нет ничего невозможного!
Слышали эту херню? Тоже тошнит уже от бесчисленных орд сладкоголосых коучей, льющих свое дерьмо в уши наивных придурков, что только разевают рты, готовые отдать любые деньги за пресловутую пилюлю, дающую счастье и изобилие?
Я же скажу, что это хрень собачья. Равные шансы? Ха! Скажи это сыну богатенького адвоката и, ну допустим, парнишке, батя которого спился в канаве, пока мать пахала на трех работах, в тщетных попытках прокормить семью. Чувствуешь запах равенства? Видишь границы только лишь у них в головах? Нет? Вот и я тоже чувствую только лишь вонь наебалова.
С самого детства Кристиано был предоставлен самому себе. Сам находил себе занятие долгими вечерами, пока матушка задерживалась на очередной работе. Сам вставал по утрам, чтобы приготовить себе и матери перед школой нехитрые бутерброды. Сам вляпывался в проблемы, в попытках раздобыть немного денег на свои нехитрые детские хотелки.
Многие в их районе знали, что Мирелла Сантини старается изо всех сил и поддерживали парнишку, кто чем мог. Донна Роза из магазинчика на углу частенько угощала Кристиано похлебкой, пока он взамен подметал ей полы. Почтальон прикидывался больным, предлагая разнести за него газеты, хотя на самом деле просто хотел пропустить по стаканчику лимончелло в теньке с седым приятелем-парикмахером. Крис делал все, что мог, ведь денег у матери едва хватало на оплату счетов и довольно скудный и однообразный рацион.
Время шло, парень рос, а дети в школе начинали смеяться над его вечно поношенными с чужого плеча шмотками, над торчащими от недоедания ребрами, над его вечно уставшей матерью. И терпение Кристиано однажды лопнуло. Первая драка закончилась парой разбитых носов и переломом руки у особенно дерзкого наглеца, дерзнувшего предположить, что Мирелла подрабатывает не только руками, но еще и телом. Но выговор директрисы уже ни на что не мог повлиять. Сантини почувствовал власть. Упоение чужим страхом и наслаждение, когда былые обидчики отводили взгляды, стремясь сменить направление, лишь бы не попадаться на глаза дикому пацану, стремящемуся любой конфликт решить кулаками.
А уж когда, повзрослев, парень сколотил с кучкой единомышленников банду, в их сторону боялись даже дышать. Крис не отказывал себе ни в чем. Отбирал понравившиеся шмотки у одноклассников, менял карманные деньги на порцию тумаков и наслаждался ужасом в глазах малышни, что упрямо врала в лицо взрослым, прекрасно зная, что стукачам достанется еще больше. Однако кайф длился недолго. Когда Нолана – одного из заводил – исключили, Сантини впервые задумался, что будет делать после школы. Хорошее образование ему не светило, ведь на него нужны были деньги, которые честным путем было не заработать. А потому выбора по сути оставалось немного. Перевод Висконти в другую школу мог положить конец банде, но на самом деле лишь расширил их горизонты. Парни больше не ограничивались школой, не гнушаясь заниматься рэкетом по ночам или вламываться в дома. Некогда близкие, словно братья, подельники начали расходиться в целях и реализациях. Нолана казалось заводили лишь жестокость и кровь, насилие ради насилия, Кристиано же пьянила власть. Власть и деньги. Ему казалось вполне достаточным напугать семейную пару, связать, заставить плясать под их дудку, а потом ограбить, но Висконти этого было мало. С каждым делом его заносило все сильнее, и все больше налеты превращались в ссору, а не удовольствие и наживу. И когда в пылу очередной перебранки прямо над телом прохожего, забредшего не в тот район, Нолан полоснул ножом друга, Сантини просто ушел.
Через несколько дней подельника посадили, а банда предпочла сделать вид, что никогда и не существовала. Отмазаться перед полицией, что никто не имел дел с Висконти после его перевода было не сложно, тем более, что они практически никогда не собирались просто, чтобы по-дружески посидеть. Выслушивать бесконечные наставления от учителей и школьных психологов было куда сложней. Тем более как раз заболела мать. Кристиано метался, как бешенный пес, посаженный в клетку, не зная, как ему жить дальше, ибо в тюрьму вслед за бывшим другом ему не хотелось, но жить по-другому он попросту не умел.
И тогда в жизни юноши появился Марко Контини. Однажды придя домой, парень просто застал у себя на кухне несколько грозного вида мужчин, один из которых разительно выделялся. Спокойный, но в то же время внушающий трепет и уважение босс предложил Крису оплатить все медицинские счета матери и обучение в обмен на верность.
- Ты можешь быть бандитом или полицейским, - сказал он, - но, когда на тебя направлено дуло пистолета, это совершенно не важно.
Сантини не понял, что он имел в виду, но согласился, не раздумывая ни на секунду. Однако эти слова запали ему в душу, не давая спать долгими ночами. Это было важно. Это показывали в кино, писали в книгах, в конце концов это на своем примере показал Нолан. И если уж выбирать, то Крис предпочёл бы быть тем, кто направляет дуло, а не боится услышать однажды ночью пронзительный вой сирен. Погоны давали власть, оружие давало силу, а значок преимущества, не доступные простым бандитам.
Под патронажем Контини, связь с которым не афишировалась, Кристиано поступил в военную академию, а после и в колледж карабинеров, окончив который напросился в армию. Дерзкий, но признающий авторитет, скорый на подъем и расправу, солдат легко шагал по карьерной лестнице, вернувшись на родину уже майором, где продолжил службу в рядах полиции.
Помня обо всем, что сделал для него Марко, Сантини работал на два фронта, сливая инфу своему благодетелю, и убирая ненужных тому людей с улиц, следуя букве закона. Пока однажды у Контини не появился новый протеже. Отсидевший за убийство отца, Нолан прибился к клану, не менее стремительно делая карьеру противоположную выбору бывшего друга. Но Крис не забыл того, что сделал Висконтни. Шрам от пореза, рассекавший давно уже не тощую грудь, напоминал каждый день о том, что заводить друзей в этом мире крайне сомнительная идея. Крис не забыл и не простил. Не идя напрямую против своего покровителя, карабинер всячески способствовал новому аресту новоиспеченной правой руки босса. Однако Марко не оценил. Он не сказал ни слова ни Крису, ни Нолану, но стоило второму выйти на волю, как Сантини перевели под покровительство бывшего зека, наказав за предательство.
Не рискнув перечить начальству, бывшие враги расцеловались в обе щеки, нехотя примеряя давно позабытые маски друзей. Однако все же Крис затаил обиду. Обиду на босса, лишившего его расположения и влияния, наплевавшего на его многолетнюю верность. Швырнувшего его, как надоевшего щенка, новому хозяину, ожидая, что он будет любить его так же. Будто бы было за что любить этот агрессивный кусок говна, прикидывающийся, что он очень рад возможности вновь стоять рядом с тем, кого когда-то называл братом.
Со временем Кристиано даже смирился, подстроился под новый уклад, даже вполне подружился снова с Висконти, наконец, понимая, что хотел сказать тогда босс. Действительно, нет никакой разницы полицейский ты или бандит, когда дуло пистолета направлено тебе между глаз, а ствол его лежит в руке Марко Контини, которому наплевать на мелкие винтики его обширной системы семей и поруки.
В данный момент Кристиано работает в департаменте «антимафия», саботируя дела против клана Контини, но активно работая против всех остальных, на кого укажет начальство. Тем более, что с недавних пор в ряды их полиции затесался крайне деятельный и раздражающий младший братец Висконти, пыл которого явно стоило поубавить, а может быть и направить на нужное Сантини русло. В конце концов, Марко уже был далеко не молод, а всю жизнь ходить на ковер к Нолану Крису как-то совсем не охота.
6. Ориентация, сексуальные предпочтения, кинки
би, любит чувствовать свою власть и превосходство.
Отец говорил, всему есть своя цена, вопрос в том, готов ли ты платить. После чего, как правило, прибавлял кулаком весомости своим словам. Не знающий с детства ни любви, ни заботы, Элвин платил, щедро складывая на алтарь жизненных весов, все, что имел: боль, ревность и злость. Принимал собственнические порывы за проявление чувств, ревность, рвущую острыми когтями нутро, за любовь. Ведь ему не плевать. Он ведь правда старался.
Признавать, что за долгие шестнадцать лет разлуки Френк имел полное право жить своей жизнью, было легко, пока он был где-то там. Чувствовать, как гниющий комок тьмы разъедает сердце, видя его в чужих руках теперь, практически не выносимо. Элвин пинает валяющуюся посреди тропы ветку, вымещает на ней злость, что не выразить социально-приемлемым способом. Как объяснить хоть кому-то, что гложет его изнутри? Рвет ежедневно на части, практически до краев заполняя сосуд его и без того не большого терпения. Не мог завести себе бабу, как нормальный мужик? Было же все прекрасно. Знал ведь, что Эшбёрн ни разу не Портленд, где худо-бедно мирились с любителями однополой любви, но нет же, приехал. Еще и этого урода с собой привез. Лощеный, в костюме с иголочки, как же бесил он одним своим видом.
Накручивая себя, Майер упорно не хотел признавать, что проблема вовсе не в Френке, не в схожих властных повадках Энтони Уэйна, и даже не в чувствах, которые всплывали в памяти спустя многие годы. Он чувствовал себя преданным. Спустя двадцать лет вскрывались старые шрамы отвергнутого юнца. Его предпочли забыть, отодвинуть на задний план, сделав вид, что ничего не было. Отлично. Не страшно. Он смог пережить. Смог построить хоть и плохую, трещавшую по всем швам, но семью. Смог бы смириться, не появись больше Френк в его жизни. Привези он сюда жену и детей, было бы все нормально. Давление общества, слухи, стереотипы, ориентация — все оказалось просто прикрытием для банальнейшего в мире факта. Ему предпочли кого-то другого.
Сидя на берегу самоконтроля, коп лениво мочил ноги в бездонном озере гнева, позволяя ласковым волнам накатывать с тихим шумом прибоя. Злиться проще, приятней. Зачем думать о том, что никто не просил присваивать ярлыки, возводить мимолетную интрижку молодости до звания «чего-то особенного, личного», куда проще злиться на Френка, что для него это видимо был лишь пустяк, о котором можно забыть и никогда больше не возвращаться. Уйдя в себя, Эл не заметил, как кончилась чаща, перейдя в стройный подлесок, как замигали призывно неоновые лампы бара вдали.
— Какого..
Засунув руки в карманы и глядя лишь под ноги, полицейский упрямо шел, чутка наклонившись вперед, а потому, отшатнулся, но устоял, когда на него налетело чье-то тело, стоило выйти за пределы спокойного леса. Ну, конечно. Если бы Майера спросили, кого он хочет видеть сегодня в последнюю очередь, то не было бы лучшего кандидата, чем тот, кто распластался сейчас перед ним на асфальте.
Проблеск узнавания в серых глазах практически мгновенно меняется на черноту ярости, стоит полицейскому сосредоточиться на лице случайного встречного. Размеренные волны злости, лизавшие берега сознания, взвились бушующим цунами, накрывая мужчину с головой. В прошлый раз тебе повезло, урод. Стоило послушаться и покинуть город. Элвин чувствует, как дергается в раздражении губа, обнажая сведенные до боли зубы, делает шаг, и незнакомец оседает обратно на асфальт.
Смотри на меня!
Еще шаг ближе, но парень из леса оборачивается на голос, разрывая зрительный контакт. Эл выдыхает резко, силой воли удерживая себя на месте, переводит взгляд горящих глаз на тройку амбалов.
— Назови мне хоть одну причину, почему мне должно быть не похуй на тебя и твою руку? — достав пачку сигарет из кармана, Майер указал на одного из громил зажигалкой и прикурил, выпуская струю сизого дыма в вечернее небо, — Что у тебя с носом, Эдс? Сделал пластику? Тебе идет.
— Да пошел ты, Майер, — не будь бы перед ними коп, трое громил, не раздумывая, накинулись бы на обоих замерших у кромки леса мужчин, даром, что вероятность появления свидетелей в этой части леса в такое время была невелика, но Эд только сплевывает презрительно на асфальт смесь крови и слюны и остается стоять за плечом вожака, до хруста сжимая могучие кулаки.
— Ты же гребанный коп, это тебе не причина, говнюк? — озлобившись, Остин сделал пол шага вперед. Первый помощник шерифа не первый раз вставал на пути дальнобойщика, ломая весь кайф, нарываясь на разговор совсем в других плоскостях.
— Ой, извини, — зажав сигарету в зубах, Элвин принялся бить себя по карманам, — где-то же у меня был значок, — глубоко засунув руку в карман джинсов, Майер сделал вид, что усердно ищет, — а вот же он, — кулак с оттопыренным средним пальцем завис на уровне плеча, красной мишенью окровавленного платка маяча перед озлобленными мордами с синхронно мелькнувшими желваками, — Если у вас что-то случилось, вы можете пройти в участок и написать заявление.
— У меня идея получше, — сделав еще шаг вперед, Остин оскалил желтые зубы, — Раз уж ты не при исполнении, и мы все в таком чудном тихом местечке, то почему бы нам всем не провести этот вечер максимально приятно, а парни? — дальнобойщик оглянулся на расплывшихся в понимающих улыбках друганов и указал на лежащего на земле мужчину, — Видишь ли какое дело. Этот недоделанный герой лишил нас подружки на вечер, а мы уже как-то настроились на отсос.
— Еще раз, прости, — покивав, Элвин вновь затянулся и поднял палец, как на уроке, — я забыл, почему мне не похуй?
— Да ты погоди, я закончу, — еще пару шагов и плотоядно ухмыляющееся трио, поигрывая мускулами и прицыкивая языками, замерло в метре от невозмутимого полицейского, что незаметно отодвинул одну ногу назад, принимая более устойчивую позу, — Нас трое, вас, девочки, всего полторы от силы, смекаете? Надо отработать.
— Придется поднапрячься, дамочки, — гнусно осклабившись, один из подельников вякнул из-за спины, разминающего плечи главаря.
— Что ж, — Эл покачал головой, будто прикидывая что-то в уме, и вновь затянулся, — Не верю, что я это говорю, но ты в кой-то веки прав. Местечко и, правда, тихое, безлюдное. Свидетелей нет. Можно я сперва выпью?
Внутренне ликуя возможности выпустить пар, Элвин, не глядя, протянул руку, отбирая у лесного знакомца бутылку. Пара больших глотков обжигают гортань, застревая на миг посреди горла, обостряют и без того взведенные нервы. Майер вытирает рот правой рукой, по привычке, вспоминает о травме, лишь почувствовав привкус крови во рту. Это плохо, ведь правая его основная рука.
— Ну что погнали?
Остин замахивается тяжело, вкладывает в удар силу, тогда как Майер привык полагаться на ловкость. Легко поднырнув под пудовый кулак, коп плеснул вискарем в разбитое лицо Эда и, перехватив бутылку за горлышко, впечатал ее с разворота в основание шеи Остина. Дальнобойщик спотыкается под силой инерции, летят осколки в разные стороны, а Эл уже отправляет щелчком все еще зажженную сигарету вслед и не успевает увернуться от удара, нанесенного третьим ублюдком. Кулак врезается в нижние ребра, отбрасывая в сторону, и Элвин делает пару шагов, машет, не глядя, оставшейся в руках «розочкой» от бутылки, но все же удерживается на ногах, лишь шипит сквозь сжатые зубы, чувствуя, как разливается в боку пятно боли. Этот дерется куда лучше, сразу видно частый гость в клубе Грега. Эл уворачивается от прямого удара, пытается контратаковать, но, промахиваясь на какие-то сантиметры, отступает под шквалом ударов, которые остается только блокировать. Каждый удар отзывается расходящимися волнами боли в костях подставляемых рук. Майер рычит, старается сдержать злость, еще немного и контроль будет уже не вернуть. Грега нет, чтобы помочь грубой силой в уничтожении трупов и улик. Еще и свидетеля тогда придется как тоже убирать. Элвин сжимает остатки бутылки сильнее, лопаются подзажившие раны, вновь окропляя платок свежими пятнами. Противник замахивается в очередной раз, в то время, как облитая виски и маслом рубашка Остина загорается от слабого огонька сигареты, огонь перекидывается на заляпанный машинным маслом комбез, обжигает сальную кожу. Ублюдок кричит, размахивая руками, пытается сбить огонь, но только мешает бросившемуся на помощь Эду, что наконец проморгался от щиплющей раны алкахи. Воспользовавшись тем, что противник отвлекся на крики, полицейский перехватывает руку, дергая бугая на себя, и проводит подсечку практически, как по учебнику, приставляя «розочку» к горлу лежащего.
— Только дай мне повод, и ты труп, — голос рычит бешеным зверем, горят ненавистью налившиеся красным глаза, практически молят дернуться хоть на дюйм.
Дальнобойщик бьет открытой ладонью по земле, признавая поражение, поднимает свободную руку, и Эл отступает, все еще держа импровизированное оружие перед собой. Старается дышать медленней и переводит взгляд на потасовку рядом. Наконец, повалив товарища на землю, Эдди сбивал последние тлеющие огоньки с потрепанного комбинезона.
— Ну что, Остин, сосаться-то будем? — легонько пнув уткнувшегося носом в землю дальнобойщика, Майер склонился, осторожно поправляя развязавшийся на кулаке платок, — ну вот что ты за человек такой, а? Вечно только обещаешь.
— Сука, тебе просто везет.
— Ну не без этого, — прищелкнув языком, Майер сделал шаг, якобы случайно наступая на пальцы бугая, — Грега скоро выпишут, но лучше бы вам, ребятки, не нарываться, пока папочка не вернулся. Не думаю, что он станет платить за ваши никчемные жопы.
Отбросив стекляшку, Эл вновь достал из кармана сигареты и, закурив, направился к бару. Терпкий табак успокаивал обнаженные нервы, Элвин затягивается, пока хватает сил, проглатывает дым, наслаждаясь обжигающим комком, прокатившимся по гортани, выдыхает медленно через нос. Драки не вышло — так потасовка. Злость все еще здесь, никуда не ушла. В последние дни она вообще не уходит, лишь умолкает на время, будто крутят регулятор чьи-то ловкие пальцы, контролируя силу потока.
— Карл, дай вискаря, а?
Любимый стул в углу барной стойки пустует, скорее потому, что еще слишком рано, но Элвину нравится думать, что он только его. Почетное место для завсегдатая.
— Оставь, — положив руку пузатый бок, Элвин удержал бутылку на столе, пресекая попытки бармена ограничиться налитием одного бокала.
Когда-то белый платок насквозь пропитался подсыхающей кровью. Ткань отдирается от израненной кожи с трудом, сдирая следом засохшие корочки с ран. Элвин втягивает воздух сквозь сжатые зубы, затягивается сигаретой перед каждым витком. С болью не договориться, не отложить на потом, можно только глушить красные пятна перед глазами, неоновые вывески сигналов опасности, что мозг упорно слал, пытаясь достучаться. Коп отрывает последний виток с пальцев, позволяя тряпке безвольно скользнуть на пол, и рассматривает раны вблизи. Кровь, покрывающая все от верхних фаланг пальцев до середины кисти, выглядела ужасно, новые капли проступали сквозь подсохшую корку то тут, то там, добавляя картинке красок, но мешая оценить масштаб повреждений. Сгибать пальцы чертовски больно и Майер кривится мимолетно, отводя руку за пределы барной стойки. Нужно чем-то промыть, чтобы увидеть, а заодно неплохо б продезинфицировать. Вздохнув, Элвин опрокинул залпом налитый в стакан виски и взял в здоровую руку бутылку. Будет больно. Глотнув еще раз для храбрости, мужчина повернулся и щедро плеснул из бутылки на руку, смывая кровь и прилипшие нитки.
— Элвин, твою мать, ты в сортир уйти не мог?
— Неа, — сморщившись, Майер лишь помотал головой, ожидая пока не перестанет щипать, — Видел я твои сортиры, туда и здоровым-то соваться опасно. Дай лучше чистую тряпку какую-нибудь.
