[icon]https://forumavatars.ru/img/avatars/001b/2d/6e/145-1636016164.jpg[/icon]1. Имя Фамилия, прозвища
Эдвард Кессер, Нед. // Edward Kesser
2. Возраст
36
3. Должность/роль
турист/преподаватель курса судебной медицины в New York Medical College
4. Внешность
Имя прототипа: Brant Daugherty
Рост: 1,85
Вес: 90
Телосложение/уровень физической подготовки: не качок, конечно, но старается
Цвет волос: брюнет
Цвет глаз: серо-зеленые
Особые приметы: татуировка на бицепсе и на запястье

5. Биография
Вам когда-нибудь задавали Тот Самый Вопрос? Те самые три слова, на которые никто никогда не отвечает правдиво? Я сейчас не про заезженные и обесцененные «я люблю тебя», или «ты меня любишь?», если вам будет угодно придраться к формулировке вопроса. Я про другие три слова, которые в большинстве случаев звучат, только лишь потому, что так того требует этикет, воспитание, вежливость, или еще какая-нибудь подобная хрень.
Конечно же, вам его задавали. Нам всем его задавали. И продолжают  сотрясать воздух, совсем не рассчитывая на честный ответ, да и никто и не хочет отвечать  на него честно. Даже себе, что уж там говорить о других. Давайте признаемся, прервем череду всеобщего лицемерия, что все мы врем при ответе на этот вопрос. Отмахиваемся, скрывая боль за быстротечной улыбкой, сглатывая горечь, стоит вопрошающему отвернуться, сжимаем зубы, натягивая маску «у меня все хорошо, спасибо, что спросил».
Ну, может, конечно, у вас все иначе. Говорят, люди разные. Может быть, и не каждый всю свою жизнь слышит издевку и фальшь за извечным "эй, ты в порядке?". Может не всем хочется посмотреть спрашивающему прямо в глаза, заглянуть в это пресловутое зеркало человеческих душ, и, уподобляясь евреям, спросить в ответ: ты, блядь, что издеваешься? Не хочется взять за грудки, встряхнуть, как следует, наглеца, и рявкнуть прямо в его ошарашенное лицо: по-твоему, я выгляжу, как человек, который в порядке? Не хочется поднять кулак и впечатать тому прямо в ебало, срывая кожу с костяшек о чужие клацнувшие зубы, услышать хруст сминаемого носа, увидеть удивление в расширившихся глазах, посмотреть сверху вниз на распластанное на земле тело, смахивая с кулака чужую кровь, и спросить в свою очередь: эй, ты в порядке?
Кто-то скажет, что Эдварду не повезло. Просто вытянул несчастливый билет при распределении тел где-то там в небесной канцелярии душ. Он ведь не знал, сидя на облачке, что здесь внизу мир не радужное и приятное место, а скорее клоака, полная говна и ублюдков. Не знал, какая жизнь его ждет и что уготовано.

1990
- Эй, малыш, ты почему плачешь? – какая-то женщина останавливается спустя вечность, присаживается рядом, касаясь обжигающе горячими пальцами заледеневших щек, - Где твои мама и папа?
Слезы давно кончились, я могу лишь всхлипывать, глотая беззубым ртом воздух, чувствуя, как влажные дорожки на щеках превращаются в льдистые тропы, впивающиеся даже не в кожу, а в саму мою суть. Кажется, я стою тут уже очень давно. Успело стемнеть и зажглись фонари, но она первая, кто решил остановиться и спросить. Может, потому что в сумерках не так видно, что я весь грязный.
Моя куртка, когда-то синяя, задубела на февральском морозе и уже даже не красная. Какая-то бурая и очень тяжелая. Стоит большого труда поднять руку, чтобы указать женщине куда-то назад, за свою спину. Туда, где в неосвещенном клочке улиц уснули несколько, наверное уже, часов назад мама с папой.

Я в порядке.

Кто-то скажет, что виновата система. Не он первый и уж точно далеко не последний, кто попал в жернова соц защиты. В первой семье, куда его распределили, и без него было с десяток детей. Впрочем, его быстро оттуда забрали. Вторую лишили прав опеки за эксплуатацию детского труда и насилие. Третья была слишком религиозна и он сбежал. Четвертая, пятая и седьмая отказались от него сами. Шестая была ничего, но после очередного урагана, разрушившего половину их городка в Техасе, им пришлось отказаться от ребенка.

1995
Я помню их всех. Помню имена, лица, фамилии, хотя предпочел бы не помнить. Забыть эти лицемерные рожи, презрение в глазах приемных родителей, пинки и ядовитое ежедневное «бесполезный кусок дерьма». Побои новоявленных папаш, полные равнодушия и безучастия глаза учителей. Отвращение в глазах встречных знакомых. Помню эти до безумия эгоистичные слезы матерей, что стояли у себя в спальнях по ночам на коленях, неистово шепча своему выдуманному богу: «за что, господи? Почему он не может быть таким как все? Я хочу, чтобы у моего ребенка не было зависимости.» Не знаю, как бог, но я слышал лишь «я хочу, чтобы этого ребенка наркоши не было в моей жизни, а вместо него был другой». Знаешь, что, мамочка? Иди-ка ты нахуй, лживая эгоистичная сука! Может стоило вместо нытья несуществующему мужику обратить внимание на того, о ком клятвенно обещала заботиться? О том, кто стоял, слушая это, по ту сторону двери, сжимая в безмолвной ярости кулаки, от осознания, что они просят лишь того, чтобы однажды он прекратил существовать и за его лицом поселился бы чужой человек, которого все смогли бы любить. Который был бы удобен.

Я в порядке.

Кто-то скажет, что виноват он сам. Сам попал в плохую компанию, сам попробовал наркоту еще в семилетнем возрасте, сам выбрал зависимость, несмотря на все усилия несчастных приемных родителей. Ведь можно было немножечко постараться, не срываться после очередного принудительного лечения, не разочаровывать всех вокруг своим скверным характером и неповиновением.

2000
—Кто-нибудь хочет поделиться сегодня чем-нибудь с нами?
Распорядитель группы анонимных наркоманов улыбается, осматривая помещение, но все дружно отводят глаза, наклоняются за оставленными на полу пластиковыми стаканчиками дерьмового кофе, роются в карманах, или смотрят на часы. Здесь никто не хочет свою минуту славы. Здесь в принципе никто из  присутствующих не хочет даже просто быть.
Я тоже отвожу взгляд, мне не нравится, когда все на меня смотрят. Правое колено трясется и мне приходится давить на него обеими руками, только тогда оно не так громко стучит каблуком об пол, но я знаю, что они все равно слышат. Да-да, у драных кроссовок нет каблуков. Не придирайся.
— Эдвард? — он зовет меня этим именем и я дергаю головой, растираю стрельнувшую шею. Мне не нравится это имя, — Может быть ты расскажешь нам о себе?
— Н-нет, — я не хочу туда, не хочу, это тупо, — Может быть в другой раз?
— Да, давай уж, ну ты чего?
Кто-то толкает меня в плечо, и я хочу обернуться, но лишь поворачиваю голову в пол оборота, смотрю на колени толкнувшего. Я не хочу смотреть на его лицо, оно мне что-то напоминает, но я никак не могу вспомнить что и это меня нервирует. Я думаю только о том, чтобы выйти скорее отсюда, дойти до своей хибары и закинуться, наконец, метадоном. При мысли о дозе сразу во рту слишком много слюней. Я столько не проглочу.
Он снова толкает меня. Так нельзя. Здесь так не принято. Пытаясь увернуться, я встаю, и все решают, что я хочу высказаться. Черт бы тебя подрал, придурок. Не смотря на толстовку меня знобит, хотя я почему-то потею. Я не хочу говорить со всеми этими людьми. Можно я просто пойду домой?
— Эээ. Всем привет. Меня зовут Нэд.
— Привет, Нэд.
Они говорят слишком громко, вынуждая меня снова вздрагивать. Я хочу найти в толпе того парня, что вынудил меня выйти, но я уже не помню откуда пришел. С памятью дела порой совсем плохо.
— Нуу.. Эээ… Да.. Моя жизнь.., — что вообще говорить? Я поднимаю затравленный взгляд на чувака, что зовет себя моим поручителем, сжимаю пальцы до хруста, — Меня снова распределили в новую семью. Это уже шестая? Или седьмая... — кусочек сухой кожи на краю губы меня бесит, и я пытаюсь его откусить, — Я уже сбился со счета. Встречаюсь с девочкой. Она умная и пойдет в колледж. Сестра говорит, — странная мысль ломится в голову, и я грызу ноготь, пытаясь сосредоточиться, но отвлекаюсь на заусенец, тут же забывая, что хотел рассказать, — О чем я?
— Сестра, — подсказывает кто-то из зала.
— Сестра? А что с сестрой? У меня была сестра как-то. Тогдашний папа часто нас запирал в подвале, когда приходили гости. Было очень темно и сыро. А однажды его увели копы и мы просидели там несколько дней.  Страшно было пиздец, думал ебнусь там, — поручитель хмурится, — в смысле сдохну. Умру. Преставлюсь?
— Это все, Эдвард?
— А? — поднимаю голову, все на меня странно смотрят. Походу я снова выпал на время.
— Ты нам рассказывал о своей жизни.
— Да нормальная у меня жизнь, — на конторке следы ногтей, не могу удержаться, чтобы не провести поверх пальцем, цепляя впадинки обгрызанными ногтями, — Недавно, правда, девку мою машиной сбило, — кусочек краски слетает с царапины на старой деревяхе, занозит меня прям под ноготь, — Но это нормально. Так часто бывает. У нас недалеко от дома трасса большая, там в целом много машин. Могу я идти?
Я в порядке.

 
Кто-то скажет, ему повезло. Не каждому малолетнему наркоману, которого еще не перемолола система, доводится встретить хорошего человека. Такого кто сможет вернуть веру в себя и людей, указать верный путь, найти смысл, чтобы бороться.

2001
Назначенный коп, наверное, вовсе не хочет ездить со мной  каждый вторник загород в эту клинику на встречи, но у него нет других вариантов. Он же не совсем конченный, чтобы вызваться добровольцем? В целом он не так плох. Иногда даже дает мне денег и не просит потрогать его причиндалы. Порой даже жаль. Не то чтобы я охотно соглашался на подобные предложения. Только когда совсем паршиво было, но в целом, если бы он предложил, я бы с радостью согласился.
— Ну, давай уже свою коронную, — выйдя из машины, я переминаюсь на месте, после встреч в ОАН он всегда пытается воззвать к чему-то, что зовет здравомыслием.
— Ты в порядке? — от его взгляда мне становится не по себе. Что вообще развел тут?
— Тебе ли не похуй? Давай уже свой листок и я пойду.
— Нэд, — коп временит, всматривается из-под бровей, и так хочется врезать прям по дурацкой ямочке в дурацком его подбородке. Больно мне нужна вся эта забота, — Клара умерла позавчера. Тебе есть с кем поговорить?
— Ой, да отъебись ты уже, тут написано Скотт, а не Кессер, иди кому-то другому на уши сядь.
Злюсь, конечно, не на него, но чего он пристал-то, ей богу? Мне уже почти шестнадцать. Нечего тут папашу изображать. Но отчего-то именно от его вопросов особенно плохо. Его голос зудит на задворках сознания, пока иду огородом до дома. Ему вовсе не нужно знать, что живу я не с родаками, а в заброшенном соседском сарае через участок. Его взгляд преследует меня зудом между лопаток, даже когда я разжигаю небольшой костер, чтобы согреть себе чаю. Вынуждает метаться по халупе, бросая нет-нет косые взгляды на зарытую в уголке банку. Ничего же не будет, если я приму совсем немного? Четверть дозы. Чтобы просто приглушить расшатавшиеся после встречи нервы. Ну может быть половинку, так как я был хорошим мальчиком и даже всю неделю исправно ходил на работу. А за хорошее себя на надо хвалить, да? Ай ладно целую. Один раз живем, чего мелочиться.
Старый ремень сдавливает кожу повыше локтя. Приходится помогать себе зубами, хотя это совсем не удобно. Да и от напряжения они сильно ноют. Хотя кто-то втирал, что это все от опиатов. Да и плевать. Зачем мне зубы, если все равно нечего жрать? Черт. В баночке два шприца: мой и Клариссин. Не хочу думать о ней. Мне ее не хватает. Я вообще не кололся до встречи с ней, но с Клариссой все было проще. Ярче, теплее, не так одиноко. Она знала, где достать героин. Он вставляет куда быстрей метадона и действует дольше. Хотя кайф и не такой чистый, но за наши деньги чистую «лошадь» и не достать.
Острая игла протыкает кожу, я вжимаю поршень шприца, отпуская ремень постепенно, и расслабляюсь. Чувствую себя ангелом, парящим на мягком облаке. Так приятно. Нега накрывает сперва слабыми волнами, будто ластится мягкой рукой. Чудится рядом Кларисса. Прекрасная, как никогда. Скольжу ладонью по коже, вторя пути ее невесомых поцелуев. Она гладит меня по волосам, шепчет, что все будет хорошо, а я не могу сдержать катящихся по щекам слез. Слез радости и облегчения. Она целует меня в губы, накрывая с головой мощной волной эйфории, и берет за руку, тянет прочь за собой. Я не хочу сопротивляться и тянусь след за ней. Там все будет лучше. Ярче. Теплее. Не так одиноко.

Я НИ ХУЯ НЕ В ПОРЯДКЕ.

Джексон сам был лет на десять старше Эдварда и патрульным уже не был, а потому в принципе был не обязан ни возить его на эти встречи, ни в целом отслеживать бедового пацана, пока того швыряло по этапам социальной защиты, но не мог никак выбросить его из головы. В тот раз он успел. Проследил, решив, что не стоит оставлять Эдварда одного, и вколол, имеющийся всегда при себе в последнее время, Налоксон, выигрывая время у смерти, чтобы добраться до клиники, где того врачи буквально вырвали из лап когтистой суки.

2003
- Ты мне не отец! Отстань от меня, извращенец!
Я хлопаю дверью с каждым днем все сильнее, пока не начинает уже сыпаться штукатурка со стен, но каждый раз все равно жду, что он последует следом, не оставит меня одного. Мне почти восемнадцать, еще пару месяцев и я буду сам по себе, но пока еще закон считает, что мне нужен опекун, а Джек почему-то считает, что им должен быть именно он. Почему никто никогда не спрашивает меня?! Почему никого никогда не волнует, чего я хочу?!
- Убирайся обратно к своему педику! Ненавижу тебя. Лучше бы ты дал мне сдохнуть!
На моей двери нет замка, но он все равно стучится перед тем, как войти. Хочется крикнуть, чтобы он убирался прочь, засунул свое это озабоченное выражение рожи себе в жопу так глубоко, чтобы не смог достать ни хер того парня, с которым я его застукал в машине, ни даже патологоанатом. Он мне не нужен! Мне никто не нужен.
- Нэд, ты чего? Не говори так!
Его руки тянутся ко мне и мне так хочется позволить ему себя обнять, утешить, но я шарахаюсь, как от раскаленной до красна кочерги. Голос визжит истеричными нотками, но я ничего не могу с этим поделать. Безумно хочется дозу, хотя я не употреблял весь этот год. Хочется обернуть локоть жгутом, вставить иглу и почувствовать, как наслаждение вымывает ярость и страх, ослабить эту бурю эмоций, с которыми я не справляюсь.
- Не говори так, не делай так, не думай так. Не слишком ли у тебя много правил, папаша?
Хочется сказать ему, что мне больно, сказать, что мне страшно. Обидно. Печально. Зло. Отвратительно. Но я лишь толкаю его ладонями в грудь, говоря совершенно другое. Стараюсь задеть словами больнее, залезть под самую кожу, чтобы он почувствовал хотя бы толику того, что я испытываю из-за него.
- Эдвард, уймись и скажи, что случилось.
Его спокойствие, что ярмарочный шар, взрывается после очередного намеренного укола и я не успеваю ничего сделать, как чувствую спиной стену, бьюсь в кольце его рук, как рыба об лед, но он не пускает. Держит на месте, встряхивая в ответ на крики, спрашивает раз за разом, что случилось, и утверждает, что я ему все равно дорог.
- Ты лжец! Пусти меня, сука. Пусти. Ты такой же, как они все! Надо было дать мне сдохнуть! Если я так важен для тебя, то почему меня так легко заменить?!
Я в порядке.
Ну, кроме бессонницы, нервозности и постоянного страха, что должно произойти что-то ужасное.

Упрямство и настойчивость Джексона все же победила зависимость, страхи и юношеский максимализм. Часами сидя с пацаном над учебниками, мужчина проявлял нечеловеческое терпение, отвлекал от пагубных мыслей, переключая внимание на книги, игры, спорт. Брал с собой на работу, знакомя с коллегами и социализируя. Настаивал на терапии, мягко выстраивая границы.

2004
Ковер в его комнате скрадывает шаги, и хотя я не то чтобы пытаюсь скрыться, но все же так чувствую себя немного уверенней. Его ровное дыхание не чета моему. Воздух такой горячий и плотный, что мне сложно дышать, я замираю на полпути и на полу вдохе. Сердце бросается остервенело на ребра, грозясь пробиться насквозь, выскочить из груди. Ладно, Нэд, соберись. Будь мужчиной.
Я не делал этого несколько лет, но это же как кататься на велосипеде, правда? Надо всего лишь приподнять край одеяла и скользнуть в теплую тьму, чтобы прижаться к его горячей коже своей. Почувствовать, наконец, его близость. Боже, как же от него пахнет. Рука скользит по коже легко, но неуверенность все же замедляет движение в районе косых мышц, проходятся кончики пальцев по резинке трусов нерешительно. А что если он оттолкнет или прогонит? Что тогда делать?
Голова разрывается от сотни оглушающих мыслей, будто выпустил кто-то всех птиц одновременно из клеток, но пальцы уже сами проникают под ткань, оглаживают и сжимают член, пока тот не встает колом. Тело само перемещается под одеялом, устраивает колени по обе стороны ног опекуна, и склоняется сверху, проходясь по возбужденному пенису языком.
- Какого? Нэд!
Джек просыпается не сразу, успевает во сне рефлекторно запустить пальцы мне в волосы и смять мышцы плеч, но все же шарахается прочь, стоит реальности вторгнуться в наше маленькое пододеяльное королевство.
- Мне уже есть восемнадцать. В чем проблема?
Его ноги все еще подо мной и бежать особо некуда. Он пытается оттолкнуть, воззвать к совести и тому, что он вообще-то все еще опекун, убрать мою руку с собственного члена, но одеяло сковывает его движения достаточно, чтобы я мог сопротивляться.
- Эдвард, прекрати немедленно!
- Да ладно тебе, я же знаю, что я в твоем вкусе. Я видел твоих мужиков.
- Это не дает тебе никакого права...
- Слушай, Джек, - я наглею, намеренно идя ва банк, чувствую, как набухают вены под моими пальцами все ощутимее, - или меня трахнешь ты, или я пойду искать того, кто это сделает вместо тебя. А мои прошлые любовники, сам знаешь, не их тех ребят, с которыми стоит связываться завязавшему наркоману.
- Сукин ты сын!
Глаза горят яростью. Я вижу это даже во тьме спальни, ведь чернота его зрачков куда темнее. Я вижу все колебания на дне этой бездны, вижу, как желание борется с совестью и моралью. И вижу, как он сдается. Вплетает уже осознанно пальцы мне в волосы, притягивая и целуя. Жадно, кусаче, пока хватает воздуха в легких.

Я в порядке. Правда. На этот раз правда.

Университет дался в целом легко. Привыкнув дружить с копами, Нэд пошел на судебную медицину, но работать по специальности все же не смог. Слишком сложно оказалось для психики бодрствовать по ночам, вдыхая пары формалина, вскрывать раз за разом трупы сторчавшихся бомжей и подростков. Но зато его приняли обратно в универ преподавать.

2017
- Все свободны. Не забудьте сдать рефераты к среде.
Аудитория наполнилась шумом собирающихся студентов, и я стараюсь дать им время, занимаясь своими делами демонстративно медленно и отвлеченно. Не привлекая внимания.
- Профессор, - студентка присаживаются на край моего стола, якобы случайно заголяя бедра и без того не сильно скрытые слишком короткой юбкой, - Сколько стоит час с вами?
- Это неуместно, Виктория, - не привлекать внимание, когда на носу сессия, а у студенток весеннее обострение, практически нереально.
- Я имела в виду, репетиторство, но мне нравится ход ваших мыслей.
Тонкие пальцы проходятся по лбу, убирая якобы выбившийся волос, и мне приходится отклоняться всем телом, чтобы избежать дальнейших прикосновений. Мне совсем не нужны подобные ситуации, но разумеется незамеченным это не остается. Легкий смешок предвещает хлопок двери, но мне не нужно смотреть, чтобы понять, кто это был.
Горячие струи душа смывали дневную усталость, заглушая голоса студентов и мысли, поэтому я не сразу услышал, как хлопнула дверь раздевалки. Особо дерзкий студент из новеньких, что вечно ходил по краю, провоцируя и привлекая внимание. Он напоминал мне меня лет пятнадцать назад. Запутавшийся и потерявшийся, ищущий выход в наркотиках и случайных связях. Куда бы я не пошел, он был там, преследовал, вовлекая в свои игры, избегать которые становилось с каждым днем все сложнее.
- Тебе нельзя здесь быть.
- Почему? Это университетский спортзал, а я учусь в университете.
Раздражение скользит по губам и я отворачиваюсь, чтобы выключить воду. Стоит уйти, пока меня не застали голым наедине со студентом. Тем более с этим студентом. Антуан, не появлявшийся на уроках неделю, выглядит уставшим и каким-то загнанным будто в угол, перемещается в пространстве так, чтобы перекрыть мне проход к полотенцу.
- Выглядишь дерьмово. 
- Ты бы остальных видел, - парнишка бравирует слишком явно, старается делать вид, что не пялится на мой член, но впрочем не сильно старательно.
- Я пытался найти тебя всю неделю, ты вообще дома был?
Джексон бы проявил участие, нашел бы слова. Он всегда находил. Я не Джек. Мне хочется наорать на пацана, встряхнуть, что есть сил, вставляя мозги на место, но я удерживаю себя на месте, лишь добавляю суровых нот в тихий голос, что так контрастирует с явно нестабильным студентом.
- Я потерял телефон в клубе, - он улыбается и гримасничает, прячет свои чувства за маской, но на дне его глаз я даже за эти два метра, что между нами я вижу отчаяние и страх,  - он выпал из рук, ну я и..
- Тебе плохо, да? - мне кажется, что я понимаю, что он чувствует, кажется, что знаю, как ему помочь, но не могу. Не могу заставить себя сделать шаг, оказать поддержку, ведь он ждет от меня вовсе не этого, - Это все из-за твоего брата?
- А что там с моим братом?
Больно смотреть, как он ощетинивается мгновенно, ведь его близнеца обвинили в убийстве. Чудится в дерзком юнце маленький мальчик и мне снова приходится напоминать себе, что я не Джек. Я наркоман, заменяющий наркотики сексом, и меня тянет к нему. Тянет пиздецки к этому юноше с дерзким взглядом и манерой произносить мое имя так, что за это стоит впаять как минимум пару лет строгой колонии.
- Ты должен бросить наркоту и разобраться с делами.
- А давай мы разберемся со всем вместе?
Он отрывается от стены, приближаясь развязно. Теребит пуговицы на рубашке, которую судя по всему не менял уже несколько дней. Хочется или дернуть его на себя, впиваясь в ехидно ухмыляющиеся губы грубыми поцелуями, или влепить оплеуху, приводя в чувство.
- На мне правда как-то слишком много одежды.
Он делает еще шаг и мне приходится оттолкнуть его, ведь он становится слишком близко. Настолько, что я чувствую аромат его парфюмерной воды вперемешку с потом и чем-то сладким. Я вижу в его глазах отражение своих мыслей, чую в его запахе продолженье своих же желаний, но все же отталкиваю второй раз, стоит ему резко приблизиться.
- Хватит страдать херней! Трахни меня уже!
Парнишка срывает маску весельчака, обнажает эмоции на перекосившемся лице, приближаясь вплотную. И будто становится легче. Легче цепляться за мысль, что я не Джек, но и гораздо сложнее, ведь вблизи в его глазах виднеется больше боли, чем страсти.
- Я же знаю, что хочешь!
Голос пускает непрошенных нот в баритон, а Кейн мечется то приближаясь, то отходят, тычет пальцем в голую грудь и отчаянии прибегает к угрозам.
- А если ты не трахнешь, я всем расскажу, что ты это сделал.
- Ты мне угрожаешь?!
- Не знаю. А тебе так нравится больше?
- Пошел ты, Тони!

Я… в порядке.

 
 
 
Бывших наркоманов не бывает. Они заменяют одну наркоту на другую, сублимируют тягу во что-то, но никогда не излечиваются до конца. Для Эдварда Кейн стал такой наркотой. Он старался избегать его сколько мог, боролся с желанием, истязал себя работой и нагрузками, но все же сдался.

2018
Вечера становятся все более невыносимыми. Мысли о Тони мешают, навязчиво цепляют сознание, отвлекая от дел, сосредотачивая всю жизнь на себе. Наполняют рот слюной, будто ранее о метадоне. Хочется пойти в клуб и снять первого попавшегося пацана, но это все равно что заменять хмурого кокаином. Ни удовольствия, ни удовлетворения. Хочется нажраться до беспамятства и забыть. Но это тоже будет началом дороги в ад. Туда откуда стоило выбраться столько труда.
Время тянется словно кисель, капает с тикающего циферблата тягучими каплями, будто исключительно в те моменты, когда на часы падает взгляд. Стук в дверь вносит разнообразия и я даже улыбаюсь, кладя ладонь на дверную ручку, но улыбка слетает с губ, как только в глазах мелькает огонек узнавания.
Кейн выглядит жалко. Мигающий свет пускает по лицу тени, бликуя в красных и влажных глазах. Мне следует закрыть дверь, отправить студента домой, а на завтра же взять или отпуск или вовсе подумать о смене работы, ведь так нельзя, но я только делаю шаг в сторону, пропуская его к себе.
- Прости, я просто не знал, куда мне пойти.
- Что случилось?
- Он…
Парнишка глотает слова, еле сдерживая слезы, и снова желание подойти топчет кирзовыми сапогами все аргументы морали. Я лишь сжимаю кулаки, пряча их в карманы домашних штанов, чтобы хоть как-то удержать себя в руках.
- Он умер. Я не смог спасти его.
- Ты не виноват…
Ноги делают сами шаг ближе. Я протягиваю руки, но все же обхватываю собственные плечи, а не его. Антуану нужна помощь. Нужна поддержка и плечо, которое будет достаточно твердым, чтобы выдержать весь спектр эмоций. А я со своими-то так и не научился справляться.
- А кто виноват?! Я его брат. Я должен был защищать его. Должен был спасти его.. Я должен…
Это не справедливо. Мне приходится убеждать себя, что он еще ребенок, тогда как я взрослый. Что я должен заботиться в первую очередь о себе, а значит должен сказать ему уходить. Иначе я не сдержусь. Хочется заорать, что есть сил, но голос застревает где-то промеж трещащих под ударами сердца ребер. Хочется устраниться, чтобы сохранить все то, чего добивался годами. Найти свой жетон трезвости и позвонить Джеку.
Хочется сделать шаг ближе и пригвоздить пацана к ближайшей стене, срывая с него майку грубым движением. Вдохнуть еще раз запах его кожи и коснуться пальцами и языком.
- Тебе лучше уйти.
- Да… Лучше..
Он больше не мечется по коридору, замирает, глядя своими влажными и до неприличия большими глазами, пока я все же не поднимаю свой взгляд. Нет, пожалуйста, нет. Я не хочу. Не надо.
Антуан делает шаг, приближаясь непозволительно близко, прокладывает кончиками пальцев дорожку под ухом, притягивает лицо ближе, приникая к губам. Не реагировать стоит огромных сил. Приходится собирать все жалкие крохи самообладания, чтобы прерваться пока еще это возможно.
- Тони, я не могу..
- ..остановиться? Я тоже.
От его прикосновений перед глазами все плывет. Вторая рука присоединяется, замыкая затылок в кольцо пальцев, чья дрожь отдается во всем теле разом. Расползается мурашками прямо по коже, оседая на ней и проникая все глубже. Кажется, будто снова вернулся в тот старый сарай на соседнем от дома участке. Воздух тяжелый, как сладкая вата. Мне сложно дышать и я выдыхаю, и выдыхаю прямо в его приоткрытые губы, скользящие по моему лицу. Выдыхаю, чувствуя, как замедляется время. Чувствую, как все замирает. Прислушиваюсь к телу, ощущая, как сердце издает последний глухой удар, как легкие выпускают последний глоток кислорода. Еще мгновенье и выключается мозг. Все, что я думаю, чего страшусь и желаю меркнет. Больше ничего не имеет значения. Только чистый незамутненный кайф.
- А к черту все.
Я отстраняюсь на секунду, чтобы всмотреться в глаза студента. В расширенные зрачки, поглотившие радужку, будто и правда мы оба под кайфом, и мне приходится сделать вдох, так как уже чувствуется жжение в легких. Дать телу воздух. Наполнить себя целиком его запахом и руками.

Я в порядке?

Их кайф длился несколько месяцев. А потом Антуан пропал. Уехал куда-то в попытках отомстить за брата, а Нед не смог поехать за ним. Не смог и не захотел. Ведь проблема в зависимости не в том, что ты подсаживаешься на что-то потому, что тебе это нравится. Никому в мире не нравится вкус спирта, запах нагретой на огне ложки, ощущения жжения в слизистой, незаживающие язвы на венах или токсичные отношения. Подсаживаешься не на это, подсаживаешься на себя. На ту версию самого себя, которая выходит на свет только с помощью стимулятора. Более острая, чувственная, счастливая, внимательная, продуктивная.
Кейна не было год и Эдвард смирился. Снова сумел вернуть свою жизнь в прежнее русло. Но проблема зависимости в том, что ты не можешь перестать хотеть быть той версией себя. Не можешь отказаться, даже зная, что с каждой дозой кайф будет все меньше. Отходняк будет все жестче. А жизнь будет с каждым днем становиться хуже. Ты все понимаешь, но не сможешь противиться желанию вновь ощутить этот кайф.. Никогда не избавишься от острой необходимости.
И поэтому Скотт стоял под палящим солнцем Италии после внезапного сбивчивого сообщения от бывшего любовника, делая вид, что он здесь исключительно, чтобы помочь, чтобы убедиться, что у него все хорошо, и задать тот самый единственный блядский вопрос: эй, ты в порядке?

6. Ориентация, сексуальные предпочтения, кинки
Гомо.